— Квартиру отпишешь брату и машину отдашь, — заявила мать, зажимая в руке чашку с остывшим чаем так крепко, что побелели костяшки пальцев.
Её слова повисли в воздухе тяжелым облаком. В кухне вдруг стало душно, хотя форточка была открыта. Весенний ветерок трепал занавеску, но до меня не долетало ни капли свежести. Я сидел напротив, не в силах оторвать взгляд от её лица — такого знакомого и вдруг совершенно чужого.
— Что? — переспросил я, хотя прекрасно расслышал каждое слово.
— Не притворяйся, Миша, — мать поставила чашку на стол. — Ты всё прекрасно понял. Квартиру, которую тебе дедушка оставил, ты должен переписать на Костю. И свою машину тоже отдай. Он в ней нуждается больше.
Я почувствовал, как кровь приливает к лицу. Сердце забилось где-то в горле.
— Мам, ты серьёзно? Дедушка оставил квартиру мне. Это он так решил.
— Твой брат потерял работу. У него жена, двое детей, — отрезала она. — А у тебя что? Ни семьи, ни детей. Живешь один как волк. Машину ты и так редко используешь, а квартиру сдаёшь. Тебе деньги важнее родной крови?
В памяти тут же всплыли картины прошлого.
Дедушкины руки, шершавые и тёплые, сжимающие мои ладони, когда мне было восемь, и я приходил к нему после школы, пока родители работали. Его тихий голос, рассказывающий истории о войне. Я видел, как он смотрел на Костю — всегда с какой-то настороженностью. Мой старший брат никогда не интересовался дедушкиными рассказами. Ему всегда было некогда, всегда были дела поважнее.
— Сколько тебе было, когда дед заболел? Сорок четыре? — спросил я, стараясь говорить спокойно. — А где был Костя, когда дедушке нужен был уход? Когда его нужно было возить по больницам?
— Он был занят! У него только родился первый ребёнок, — мать вскинула подбородок.
— А я, значит, не был занят? Я учился на последнем курсе, писал диплом, подрабатывал по ночам. И при этом находил время для деда.
Её глаза сузились.
— Ты всегда был его любимчиком. Он тебя баловал.
Я громко выдохнул, откинувшись на спинку стула. За окном квакали лягушки. В соседском дворе кто-то жарил шашлыки, и запах мяса просачивался в комнату, смешиваясь с ароматом маминых пирожков, остывающих на столе.
Раньше этот запах всегда означал дом, уют, безопасность. Теперь он казался насмешкой.
— Мам, помнишь, как год назад Костя просил у меня денег на первый взнос за машину? Я дал, без вопросов. А потом ещё на ремонт в квартире? Тоже дал. Я всегда помогал ему, когда он просил.
— Это другое, — отмахнулась она. — То были просто деньги. А здесь речь идёт о настоящей помощи.
В подъезде хлопнула дверь. Послышались тяжёлые шаги. Я знал, что это Костя. Мать тоже это поняла — её лицо просветлело, морщинки разгладились. Она всегда так реагировала на его появление.
Дверь распахнулась, и на пороге появился мой брат — высокий, широкоплечий, с фирменной улыбкой, которая в детстве покоряла всех соседских девчонок.
— О, Мишка уже тут! — он потрепал меня по голове, словно мне до сих пор десять лет. — Как дела, малой?
Я молча кивнул. В горле пересохло.
— Мам, сможешь включить стиралку? — Костя открыл холодильник, не спрашивая разрешения, и достал бутылку пива. — Маринка опять сумку с грязным бельём собрала... Говорит, у них машинка барахлит.
Я смотрел на брата и думал о том, как мы незаметно стали чужими. Когда-то мы вместе строили шалаши в лесу, играли в казаки-разбойники, делились секретами. А потом он пошёл в школу, у него появились новые друзья, и меня словно выкинули из его жизни.
— Я как раз говорила с Мишей о квартире, — произнесла мать, и её голос вдруг стал мягким, почти заискивающим. — О дедушкиной квартире.
Костя замер с открытой бутылкой в руках. Его взгляд метнулся ко мне.
— А, вот как, — протянул он, делая глоток. — И что Мишаня говорит?
— Я говорю, что это моя квартира, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Дедушка оставил её мне. И это не обсуждается.
Костя поставил бутылку на стол и уселся на стул, закинув ногу на ногу. Он всегда занимал пространство так, словно имел на него больше прав, чем остальные.
— Слушай, брат, ты ведь понимаешь, что мне сейчас несладко, да? Меня подставили на работе, уволили без выходного пособия. Маринка в декрете, платить ипотеку нечем...
— И поэтому я должен отдать тебе квартиру, которую мне оставил дедушка? — перебил я. — Квартиру, за которой я ухаживал, вкладывал свои деньги? И машину, которую купил на собственные сбережения?
— Ну не отдать, а... поделиться, — Костя улыбнулся, но глаза оставались холодными. — Мы же семья.
— Семья... — эхом отозвался я. — Знаешь, что любил говорить дедушка?
«Семья — это не те, кто разделяет с тобой фамилию, а те, кто разделяет с тобой жизнь».
Мать вскочила, лицо её исказилось.
— Как ты смеешь! Твой брат всегда о тебе заботился!
Я горько усмехнулся:
— Когда, мам? Когда меня избили в седьмом классе старшеклассники, а он прошёл мимо, сделав вид, что не знает меня? Или когда украл мой первый телефон и продал, чтобы купить приставку?
— Это всё детские глупости, — отрезала она. — Нельзя быть таким злопамятным.
В этот момент что-то внутри меня щёлкнуло, как перегоревшая лампочка.
— Дело не в памяти, мама. Дело в том, что ничего не изменилось. Костя до сих пор думает, что мир должен вращаться вокруг него. Что все должны решать его проблемы.
Брат поднялся, нависая надо мной. В его глазах мелькнула угроза — знакомое выражение, от которого в детстве я цепенел от страха.
— Ты зажрался, Мишка. У меня дети голодные, а ты о какой-то квартире трясёшься.
— Голодные? — я тоже встал, чувствуя, как внутри поднимается волна, которую я слишком долго сдерживал. — У твоей жены три шубы, у тебя новый телефон каждый год, отпуск в Турции... Но как только наступают трудности, ты идёшь клянчить у младшего брата. Не к своим друзьям-бизнесменам, с которыми зависаешь по выходным. Не к тестю, у которого загородный дом. А ко мне, потому что я никогда не умел говорить "нет".
Мать побледнела.
— Миша, как ты можешь...
— Могу, мама. Потому что я устал быть запасным аэродромом для вас обоих. Когда у Кости проблемы, вы звоните мне. Когда тебе нужны деньги на лечение — мне. Но когда речь заходит об уважении, о том, чтобы спросить моё мнение, поинтересоваться моей жизнью — вдруг оказывается, что я «живу как волк».
Я сделал глубокий вдох. Руки дрожали, но на душе стало легче, словно я сбросил рюкзак с камнями, который тащил годами.
— Знаешь, почему дедушка оставил квартиру мне, а не Косте? Потому что понимал: Костя её продаст в первый же трудный момент. А для меня это не просто квадратные метры — это память о человеке, который действительно меня любил.
В комнате повисла тяжёлая тишина. За окном щебетали птицы, жизнь шла своим чередом. А здесь, в маленькой кухне родительского дома, рушилась иллюзия, которую я так долго поддерживал.
Костя смотрел на меня так, словно видел впервые. Мать сидела, опустив голову, её плечи поникли.
— Мне пора, — тихо сказал я, поднимаясь. — Передавай привет Марине и детям.
Я вышел, не оглядываясь, спустился по знакомой с детства лестнице и сел в машину. Сердце колотилось, как бешеное. В голове крутились обрывки фраз, недосказанных обид, невыплаканных слёз.
Мобильный телефон завибрировал. Сообщение от мамы:
«Прости. Давай поговорим».
Я положил телефон на соседнее сиденье, не отвечая. Время поговорить ещё будет. Но не сегодня. Сегодня я наконец нашёл свой собственный голос, и мне нужно было привыкнуть к его звучанию.
Заведя мотор, я выехал со двора. Впереди расстилалась дорога — моя собственная дорога, без чужих ожиданий и требований. И впервые за долгое время я чувствовал не горечь, а свободу.
Я ехал без цели, куда глаза глядят. Город расстилался передо мной ярким лоскутным одеялом — знакомый до последнего переулка и вдруг совершенно новый. Мысли путались, сердце постепенно успокаивалось.
Я понимал, что случившееся на маминой кухне нельзя просто забыть. Эта трещина в нашей семье зрела годами, и сегодня она превратилась в пропасть.
За поворотом показался парк, где мы с дедушкой часто гуляли.
«Остановись-ка здесь, Мишка», — сказал я себе его голосом и припарковался у обочины.
Весенний вечер раскрашивал небо в нежно-розовые тона. В парке играли дети, пожилые пары чинно прогуливались по дорожкам, молодежь сидела на скамейках, уткнувшись в телефоны. Обычная жизнь, в которой каждый пытается найти свое место.
Я сел на скамейку, где мы с дедом часто отдыхали после прогулок. Именно здесь, на этой самой скамейке, он однажды сказал мне:
«Знаешь, Миш, человеку не так много надо для счастья — всего лишь видеть себя в глазах других таким, какой ты есть на самом деле».
Телефон снова завибрировал. На этот раз звонил Костя. Я сбросил вызов. Через минуту пришло сообщение:
«Перезвони. Нам надо поговорить. Это важно».
Откинувшись на спинку скамейки, я закрыл глаза.
В памяти всплыл последний разговор с дедушкой. Это было за неделю до его смерти. Он лежал в больнице, исхудавший, с пожелтевшей кожей, но глаза — ясные и живые — смотрели прямо в душу.
«Миша, — сказал он тогда, с трудом подбирая слова, — я знаю, что ты будешь спорить, но послушай старика. Квартира будет твоей. Не потому, что я тебя больше люблю, хотя и это тоже правда, — он слабо улыбнулся. — А потому что ты никогда не просил. Ты приходил ко мне не за подарками, не за наследством... ты просто приходил. И знаешь, что странно? Твоя мать, моя дочь, она такой не была. Она всегда была как Костя — хваткая, целеустремленная. Может, потому она его и выделяет — видит в нём себя».
Я открыл глаза.
Солнце почти село, в парке зажглись фонари. Мой телефон снова зазвонил. На этот раз высветилось имя Тани — моей бывшей девушки, с которой мы расстались полгода назад.
— Таня? — удивлённо ответил я.
— Миша, привет, — её голос звучал встревоженно. — Мне только что звонила твоя мама. Она сказала, что ты куда-то пропал, не отвечаешь на звонки... Спрашивала, не у меня ли ты.
Я горько усмехнулся:
— Значит, до тебя они тоже добрались.
— Что случилось, Миш? Твоя мама плакала.
Что-то сжалось у меня в груди. Как бы я ни злился, мысль о маминых слезах причиняла боль.
— Мы поссорились, — коротко ответил я. — Сильно.
— Из-за чего?
Я рассказал ей всё — о требовании отдать квартиру и машину, о навешивании чувства вины, о годах накопившихся обид.
— Знаешь, — задумчиво произнесла Таня, когда я закончил, — я всегда тебе говорила, что ты слишком многое им позволяешь.
— Да, помню.
— И помнишь, почему мы расстались?
Я сглотнул комок в горле.
— Потому что я отменил нашу поездку в Питер, когда маме срочно понадобились деньги на новый телевизор.
— Не только из-за этого, — мягко возразила она. — А потому что это был уже десятый раз, когда ты ставил их нужды выше наших. Выше себя.
В её словах была горькая правда. Мы молчали несколько секунд.
— Миша, я не к тому, чтобы упрекать, — наконец сказала Таня. — Просто... я рада, что ты наконец начал отстаивать свои границы. Это правильно.
Её поддержка была неожиданной и согревающей.
— Спасибо, — искренне сказал я. — Правда, спасибо.
— Так что ты теперь будешь делать?
Я посмотрел на темнеющее небо.
— Не знаю. Наверное, дам нам всем остыть. А потом... потом придётся говорить. По-настоящему говорить.
Мы попрощались, и я ещё несколько минут сидел, глядя на мерцающие огни города. Затем решительно набрал номер матери.
— Миша? — её голос был хриплым от слёз. — Миша, где ты?
— В порядке я, мам, — ответил я спокойно. — Просто нужно было проветриться и подумать.
— Сынок... — начала она, но я мягко перебил:
— Мам, давай не по телефону. Можем встретиться завтра? Только ты и я, без Кости.
Она помолчала, затем тихо сказала:
— Хорошо. Завтра в два, в кафе у твоего дома?
— Договорились, — я немного поколебался, затем добавил: — И, мам... я тебя люблю. Что бы между нами ни происходило.
Она всхлипнула:
— И я тебя, сынок. И я тебя.
Завершив звонок, я почувствовал странное облегчение. Завтрашний разговор не будет легким, но он необходим. Пора было разрушить порочный круг недомолвок, уступок и растущего отчуждения.
Я завёл машину и поехал домой — в дедушкину квартиру, ставшую моим убежищем. Там, среди вещей, хранящих его память, среди книг и старых фотографий, мне всегда дышалось легче.
***
Кафе «Тихая гавань» оправдывало своё название — небольшое, уютное, с мягким светом и негромкой музыкой. Мама уже ждала меня за столиком у окна. Она выглядела осунувшейся, под глазами залегли тени. Сердце сжалось от нежности и боли.
— Привет, — я наклонился и поцеловал её в щёку. Она пахла знакомыми с детства духами.
— Здравствуй, сынок, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла вымученной.
Мы сделали заказ. Неловкое молчание повисло между нами, как плотная штора.
— Мам, — наконец начал я, — то, что я сказал вчера... Я не хотел делать тебе больно.
Она покачала головой:
— Нет, ты был прав. Во многом прав, — она посмотрела мне в глаза. — Я действительно всегда выделяла Костю. Не потому, что любила его больше... просто он всегда казался более... уязвимым. Более нуждающимся в защите.
— А я?
— А ты... ты всегда был таким самостоятельным, таким понимающим, — она вздохнула. — Я привыкла, что на тебя можно положиться. Что ты не подведёшь.
— И поэтому все тяготы — на меня? — я старался говорить спокойно, но горечь всё равно прорывалась.
— Я не думала об этом так, — честно призналась она. — Просто... так сложилось. И знаешь, — она неожиданно взяла меня за руку, — может, это нехорошо с моей стороны, но глубоко внутри я всегда знала, что ты сильнее. Что ты выдержишь. А Костя...
— Костя всегда получал то, что хотел, — закончил я за неё. — Потому что закатывал истерики, манипулировал, давил. А я... я просто уступал. Раз за разом.
Она опустила глаза, признавая мою правоту.
— Вчера вечером мы с ним сильно поссорились, — неожиданно сказала она. — После того, как ты ушёл.
Я удивлённо поднял брови:
— Из-за чего?
— Он сказал... — она запнулась, — он сказал, что если ты не отдашь квартиру, он подаст в суд. Что дедушка был не в своём уме, когда писал завещание.
Я почувствовал, как внутри всё холодеет:
— И что ты ответила?
— Я сказала ему, что если он это сделает, я перестану считать его своим сыном, — её голос дрогнул. — Потому что это неправда. Твой дедушка прекрасно понимал, что делает. И имел на это полное право.
Я смотрел на неё, не веря своим ушам.
— Ты... ты встала на мою сторону?
— На сторону правды, Миша, — она сжала мою руку. — Я многое поняла за эту ночь. О себе. О вас обоих. Я была несправедлива к тебе. И слишком многое прощала Косте.
Принесли наш заказ — чай для мамы, кофе для меня. Мы оба молчали, обдумывая сказанное.
— Я поговорила с Мариной сегодня утром, — продолжила мама после паузы. — Оказывается, Костя вовсе не потерял работу. Он просто решил уйти, потому что ему предложили другую — с большей зарплатой, но через два месяца. А он, не подумав, уволился заранее.
Я покачал головой. Это было так типично для Кости — импульсивные решения, а потом поиск тех, кто разгребёт последствия.
— И что теперь? — спросил я.
— Не знаю, — честно ответила она. — Костя злится на меня, не отвечает на звонки. Марина говорит, что он собирается к тебе поехать лично.
— Пусть приезжает, — спокойно сказал я. — Я готов помочь — но по-своему. Могу одолжить денег на два месяца, пока он не устроится на новую работу. Но квартира и машина останутся моими.
Мама долго смотрела на меня, будто видела впервые. Потом её глаза наполнились слезами:
— Ты так похож на своего деда. Тот же взгляд, те же принципы. Он бы тобой гордился.
Комок подкатил к горлу. Я сморгнул непрошеную влагу.
— Я скучаю по нему, — просто сказал я.
— Я знаю, — она сжала мою руку. — Он тебя очень любил.
Мы допили наши напитки. За окном светило весеннее солнце, на соседней улице шумела ярмарка. Жизнь продолжалась — со всеми её сложностями, конфликтами и проблесками понимания.
— Мам, — спросил я перед уходом, — а почему ты позвонила Тане?
Она смущённо улыбнулась:
— Я испугалась за тебя. И... она всегда тебя понимала лучше, чем я.
— Это точно, — я невольно улыбнулся в ответ.
Мы вышли из кафе и остановились на тротуаре. Мама неловко переступила с ноги на ногу:
— Может... может, ты заедешь сегодня к нам с отцом на ужин? Он вернулся из командировки. Он тоже скучает по тебе.
Я кивнул:
— Заеду. Только сначала заеду домой переодеться.
— Домой... — эхом отозвалась она. — В дедушкину квартиру?
— Да, — твёрдо сказал я. — В мой дом.
Она понимающе кивнула и на прощание крепко обняла меня.
Я шёл к машине, чувствуя странную лёгкость. Предстоял ещё разговор с Костей, возможно, непростой. Наши отношения уже никогда не будут прежними. Но впервые за долгое время я ощущал, что двигаюсь в правильном направлении.
Телефон пискнул — сообщение от Тани: «Как всё прошло?»
Я остановился, задумался на секунду и написал:
«Лучше, чем я ожидал. Может, встретимся на выходных? Просто поговорить».
Ответ пришёл почти мгновенно:
«Давай. Я рада за тебя, Миш».
Сев в машину, я бросил последний взгляд на маму, всё ещё стоявшую у входа в кафе. Она помахала мне рукой, и я помахал в ответ. Мы оба понимали: что-то закончилось сегодня, но что-то не менее важное только начиналось.
Я повернул ключ зажигания и выехал на дорогу. Впереди было много неизвестного, но я больше не боялся встретиться с ним лицом к лицу.