Звон посуды на кухне звучал как объявление войны. Я стояла, вцепившись в кухонное полотенце так крепко, будто от этого зависела моя жизнь. Свекровь, Мария Николаевна, снова хозяйничала в моей кухне без спроса. Моей. Кухне.
— Ольга, ты почему до сих пор не приготовила ничего к приходу гостей? — её голос, привычно повелительный, был сладок, как патока, но яд в нём я чувствовала каждой клеточкой. — Илья сказал тебе ещё вчера, что сегодня к нам придут Соколовы и Петровы.
Я глубоко вздохнула, считая до десяти. Два года брака, два года этой пытки. Каждую неделю «важные гости», каждую неделю я — бессловесная служанка, накрывающая стол и улыбающаяся по команде.
— Мария Николаевна, — мой голос звучал спокойнее, чем я ожидала, — я не буду накрывать стол. И не буду готовить.
Свекровь замерла, держа в руках мою, между прочим, фарфоровую супницу.
— Что ты сказала?
— Я сказала, что не буду. Ни готовить, ни принимать этих ваших гостей, — каждое слово давалось с трудом, но я продолжала. — Вы их пригласили — вы и развлекайте.
Глаза Марии Николаевны округлились, а лицо приобрело интересный свекольный оттенок.
— Да как ты... — начала она, но нас прервал звук ключа в замке.
Илья вернулся с работы.
Всё началось, когда мы с Ильёй поженились.
Я тогда была по уши влюблена — высокий, интеллигентный инженер с внимательными карими глазами, тот, кто слушал меня, понимал, поддерживал мои стремления стать художником. Мы познакомились на выставке современного искусства. Я стояла перед абстрактной картиной, а он спросил, что я в ней вижу. Тогда мы проговорили четыре часа, и я пропустила последний автобус.
В первый год всё было как в сказке. Мы сняли квартиру на окраине города — маленькую, но нашу. Он ходил на работу, я рисовала дома и подрабатывала иллюстрациями для детских книг. Всё изменилось, когда Илья получил повышение и его мать, Мария Николаевна, предложила нам переехать в их большую квартиру «чтобы копить на своё жильё».
— Подумай, Оленька, — говорил мне Илья, гладя по волосам, — так будет практичнее. Маме одной тяжело, а мы сможем отложить на первый взнос за свою квартиру.
Я согласилась. Это была моя ошибка.
С первого дня Мария Николаевна начала устанавливать свои порядки. Сначала мелочи — «у нас принято завтракать в семь», «у нас не принято ставить обувь в прихожей», «у нас гладят простыни с обеих сторон».
Потом — посерьёзнее:
«Оленька, ты же понимаешь, что твоя живопись — это хобби. Женщина должна создавать уют».
Илья отмалчивался. «Мама желает нам добра», — только и говорил он.
А потом начались эти бесконечные приёмы гостей — коллег Ильи, подруг свекрови, каких-то важных для их карьеры людей. И каждый раз я должна была стать невидимой хозяйкой, которая всё приготовит, накроет, уберёт и улыбнётся по команде.
Полгода назад я устроилась на работу в художественную студию.
Свекровь была против, Илья тоже, но я настояла. Это был мой глоток свободы, моё спасение. Тогда-то я и начала понимать, что превращаюсь в тень самой себя.
Сегодня утром произошло то, что переполнило чашу моего терпения.
— Оля, сегодня придут Соколовы и Петровы, — сказал Илья за завтраком, уткнувшись в телефон. — Мама просила тебя сделать утку с яблоками и тот пирог с клюквой, что ты готовила на Новый год.
Он произнёс это таким тоном, будто сообщал о погоде. Ни «пожалуйста», ни «ты не против». Просто факт — «Мама просила».
— Сегодня я работаю до шести, потом у меня выставка в галерее, — ответила я. — Я говорила об этом неделю назад. Это очень важно для меня.
Илья поднял глаза от телефона с таким удивлением, будто я заговорила на китайском.
— Ты можешь перенести? Это важные люди, Оля. Петров — директор нашего департамента.
— Нет, я не могу перенести, — чувствуя, как закипаю внутри, ответила я. — Это моя первая выставка, Илья. Моя. Первая. Выставка.
— Ну и что? — вмешалась Мария Николаевна, вплывая на кухню. — Картинки твои никуда не денутся. А вот впечатление на Петрова надо произвести сейчас. От этого карьера Илюши зависит.
— Да, мам, — кивнул Илья, возвращаясь к телефону. — Оля всё приготовит.
И тут меня словно холодной водой облили. Меня даже не спрашивали. Они решали за меня. Решали мою жизнь, моё время, мои мечты. Словно я была вещью, удобной бытовой техникой.
— Нет, — сказала я тогда. Илья с матерью синхронно уставились на меня. — Я не буду готовить. Я иду на свою выставку.
После этого я ушла на работу, а вернулась домой к затишью перед бурей.
— Привет, дорогой, — Мария Николаевна тут же сменила тон на медовый, когда Илья вошёл на кухню. — Представляешь, Оленька отказывается готовить к приходу гостей!
Илья переводил взгляд с меня на мать и обратно, явно не понимая, что делать.
— Оля, мы же договорились утром, — начал он тоном, каким говорят с капризным ребёнком.
— Нет, Илья, — я расправила плечи, — мы не договаривались. Ты сообщил мне, что твоя мать решила пригласить гостей. Я сказала, что у меня выставка. Тебя это не заинтересовало.
— Ты видишь, что творится? — всплеснула руками свекровь. — Никакого уважения к семье! К мужу! Соколовы придут через два часа, а у нас ничего не готово!
— Мы с тобой семья, Илья, — я смотрела только на мужа, игнорируя театральные жесты свекрови. — Не ты, я и твоя мама. А ты и я. И если мы семья, то почему моя первая выставка — это ничто по сравнению с ужином для твоего начальника?
Илья потёр лоб, явно не готовый к такому разговору.
— Оля, давай мы всё обсудим позже, а сейчас…
— Сейчас я иду собираться на выставку, — сказала я твёрдо. — Мария Николаевна хочет принимать гостей — её право. Я не прислуга в этом доме.
— Да как ты смеешь! — взвизгнула свекровь. — Илья, скажи ей! Скажи своей жене, что должна делать приличная женщина!
Я видела, как Илья мечется между нами, не зная, чью сторону принять. Всю нашу совместную жизнь он шёл по пути наименьшего сопротивления — соглашался с матерью, отмалчивался, когда я пыталась что-то изменить.
— Я не буду никому ничего готовить, — повторила я. — И убирать тоже не буду. Твоя мать, твои гости, твои проблемы.
— Ах так? — Мария Николаевна сложила руки на груди. — Значит, ты выбираешь свою мазню вместо благополучия мужа? Это, по-твоему, правильно?
В комнате повисла тяжёлая пауза. Я чувствовала, как горит моё лицо, как дрожат руки. Но отступать я не собиралась.
— Это не «мазня», Мария Николаевна, — мой голос звучал неожиданно спокойно. — Это моя работа. Моя жизнь. А благополучие Ильи заключается не только в том, чтобы угодить начальству, но и в счастливой жене рядом. Которой я перестаю быть, живя по вашим правилам.
— Оля… — Илья сделал шаг ко мне, но я покачала головой.
— Нет, Илья. Хватит. Я устала быть невидимкой в собственной жизни. Устала оправдываться за то, что хочу быть собой. Если ты считаешь, что правильно жертвовать моими мечтами ради ужина с твоим начальником — пожалуйста. Но я больше в этом не участвую.
Я повернулась и пошла к двери.
— Если ты сейчас уйдёшь… — начала Мария Николаевна, но я её перебила.
— Что? Что будет, если я уйду? Вы выгоните меня из дома? Заставите Илью выбирать между мной и вами? Давайте. Я больше не боюсь.
Илья вдруг шагнул ко мне и взял за руку.
— Подожди, — сказал он тихо. — Я… Я пойду с тобой.
— Что?! — воскликнула Мария Николаевна.
— Я пойду с Олей на выставку, — повторил Илья громче, не глядя на мать. — Оля права. Это важный день для неё. Для нас.
— А гости? А Петров? — свекровь смотрела на сына так, будто он предал родину.
— Ты можешь позвонить и перенести, мама, — Илья впервые за долгое время смотрел на меня, а не на мать, когда говорил это. — Или принять их сама. У тебя хорошо получается.
Мария Николаевна открыла рот, закрыла, потом снова открыла, но не нашла слов.
— Оля, пошли, я хочу посмотреть твои картины, — сказал мне Илья с улыбкой.
Вот теперь я знала твёрдо — больше никто не будет указывать мне, как жить. Ни свекровь, ни кто-либо ещё.
Твоя мать мне не указ. Никогда больше.
Прошло две недели.
Моя выставка стала неожиданным успехом — я получила грант на обучение в художественной школе в Санкт-Петербурге. И мы решили переехать в этот город.
Переезд был непростым. Мария Николаевна закатила истерику, объявила сына предателем и отреклась от нас обоих. Но впервые в жизни Илья не поддался манипуляции. Мы сняли маленькую квартиру в Петербурге, он нашёл работу в инженерной компании, я училась и продавала свои картины. Мы снова учились быть семьёй — настоящей, где слышат и уважают друг друга.
От общих знакомых мы узнали, что Мария Николаевна недолго оставалась одна. Через некоторое время она познакомилась с одним мужчиной - вдовцом. Его звали Виктор Семёнович. И они сразу же стали жить вместе.
— Виктор, ты опять поставил обувь в прихожей? Сколько раз повторять — у нас так не принято! — раздавался её голос на всю квартиру. — И рубашку эту выброси, совсем не представительская. А ещё нужно пригласить моих подруг на ужин в эту пятницу — ты приготовишь свой фирменный плов.
Виктор Семёнович, тихий интеллигентный человек, только кивал и соглашался — точно так же, как когда-то Илья. До тех пор, пока однажды не встретил в магазине нас с Ильей, приехавших в Москву на короткие каникулы.
— Знаете, — сказал он нам тогда, помогая донести пакеты с продуктами до машины, — я часто думаю о вас. О том, как вы смогли начать новую жизнь.
Через месяц после той встречи мы узнали, что Виктор Семёнович съехал от Марии Николаевны и вернулся в свою квартиру. Говорят, она была в бешенстве.
А мы с Ильей продолжали строить нашу жизнь — сложную, не идеальную, но нашу собственную. В которой никто не имел права указывать нам, как жить и кем быть. Я наконец стала художником, о котором всегда мечтала, и с каждым днём всё больше убеждалась: единственная жизнь, которая стоит того, чтобы её прожить — это твоя собственная.
Мы навещаем Марию Николаевну на праздники. Она всё ещё пытается командовать, но теперь её слова — лишь ветер, который больше не может сбить нас с пути.