Рассказ из серии "Кошёлкины из Кульково"
Предыдущий рассказ здесь.
Июньским утром Клавдия встала пораньше и затеяла блины. А как же? В доме радость: накануне вечером из райцентра дочка с зятем приехали, внуков привезли.
– Мам, пап, у детей каникулы начались, что им в городе сидеть? Пусть у вас в деревне поживут. Тут и речка, и роща, воздух свежий. С огородом помогут: поливать там, полоть – подросли помощнички. Андрюшка с дедом на рыбалку ходить будет…
– Да конечно, пущай поживут, – обрадовался дед Мирон, – чего не пожить-то? У нас тут вольница, не то, что у вас в городе: асфальт да бетон.
Внучка Наташа – милое голубоглазое создание десяти лет отроду, по-кошачьи жмурясь, жалась к мягкому бабушкиному боку.
– Пущай поживут, – поддержала мужа Клавдия, – тебе, Светка, я чай, тоже каникулы нужны. Тока у меня не баловать! Что скажу, то и делать будете, – она строго погрозила пальцем внукам. – А то мигом назад к мамке отправлю.
– У нашей бабки не забалуешь, эт верно, – кивнул дед Мирон.
На том и порешили. И после неспешного семейного ужина разбрелись спать.
Свежий утренний ветерок слегка колыхал вышитые занавески на распахнутом окне кухни, наполняя её ароматом цветущего в палисаднике чубушника. На ветвях старой ели расчирикались воробьи. Клавдия завела тесто на блины, время от времени отгоняя полотенцем назойливых пчёл от берестяного туеска с мёдом.
Дед Мирон, потягиваясь и зевая, вышел во двор, открыл курятник, насыпал в кормушку курам и гусям комбикорм и присел на крыльцо покурить, подставляя лицо ещё не жаркому солнышку. Хорошо!
Громкоговоритель на столбе перед сельмагом пару раз чихнул и бодрым голосом сказал:
– С добрым утром, товарищи!
После чего звонко запел:
– Воскресенье – день веселья, песни слышатся кругом.
С добрым утром, с добрым утром и с хорошим днём!
– Тьфу ты, оглашенный, – в сердцах сплюнул дед Мирон, – небось, всех перебудил!
И правда, гости в доме зашевелились, потянулись на аромат пекущихся блинов. Горка на блюде уменьшалась на глазах. Клавдия едва успевала подкидывать новые, поджаристые до хрустящего краешка блины. Наташа на правах главной бабушкиной помощницы смазывала их метёлочкой из гусиных перьев, макая её в плошку с топлёным маслом. Дед Мирон жмурился, как сытый кот, довольно поглядывая на собравшееся за столом семейство.
Последним с чердака, гордо именовавшегося городскими гостями «мезонином», спустился зять Сергей.
– Долгонько спишь, зятёк, чуть все блины не проспал, – приветствовал его дед Мирон.
– Всем доброе утро, – улыбнулся зять. – Я нигде так сладко не высыпаюсь, как здесь у вас. То ли воздух какой особый, то ли подушки да перина необыкновенно мягкие. Ну не расстаться с постелью!
– А! Перина да подушки – эт заслуга Клавдии. Она их отвоевала.
Светка, знавшая эту семейную историю, рассмеялась:
– Пап, а ты расскажи, Сергей-то не про все «боевые заслуги» тёщи слыхал.
Зять подвинул к себе блюдо с последними блинами и туес с мёдом и приготовился слушать. Внуки тоже навострили ушки. Дед Мирон взглянул на жену, убедился, что гроза не предвидится, уселся поудобнее и начал:
– А дело было так. Я, как на Клавдии-то поженился, привёл её, как водится, в родительский дом, невесткой, стало быть. Ну а невестка – главная работница в семье, всё на ей, всякая домашняя работа. Тока успевай поворачиваться. А она, Клавдия-то, не отлынивала, не жалилась, старалась угодить и свекрухе, и золовкам. Матушка моя – прабабка ваша, значит – кур, гусей держала. И это на Клавдию легло, она за птицей ходила. И перо ощипывать помогала, и стирать-сушить. Муторное дело, зато подушки да перины знатные получаются. Вот летним днём сели матушка, сестра Зойка да Клавдия моя просушенный пух перебирать, наперники, значит, набивать. И получилось у них три подушки. Мать и говорит:
– Эту Таньке, старшей доченьке моей, эту Зойке, а эту мне.
Клавдия голос подала:
– А мне?
Матушка головы не повернула, как не слыхала. Но Клавдия ж не отстанет:
– А мне котора?
– А тебе в следующем годе будет.
Ну ладно. Прошёл год. У нас уж Светка народилась. Опять взялись бабы подушки пухом набивать. И опять три штуки получилось. И опять матушка поделила:
– Эту мне, эту Таньке, а эту Зойке.
Клавдия опять спрашивает:
– А нам с Мироном когда дадите?
И опять слышит в ответ:
– В следующем годе вам будет.
Прошёл ещё год. Светка уж ножками пошла. Вдругорядь сели бабы подушки набивать. Набили три штуки. Матушка делит:
– Эту нам с дедом, эту Зойке, а эту Таньке.
Тут Светка начала хихикать и вклинилась в рассказ:
– Пап, пусть дальше мама рассказывает, ты же при этом не присутствовал.
– А чё тут рассказывать? – лукаво заулыбалась Клавдия.– Меня тут досада взяла, говорю:
– Мама, вы же обещали, что в этом годе мне подушки будут.
А она эдак через плечо:
– А ты кто така? Танька и Зойка дочки мои, а ты кто? У своей матери требуй, пусть она тебе пуховые подушки делает.
Тут я не стерпела. Встала, руки в боки упёрла, говорю:
– Ах, так, значит?
Подобрала юбку, да ка-а-ак прыгну на подушку, незашитую ещё. Пух – тучей во все стороны! А я прыг на вторую. Потом на третью. В горнице аж ничего не видать! Свекровь с золовкой верещат, от пуха отплёвываются. А он в открытое окно летит, ровно снег пошёл посередь лета.
Дед Мирон перехватил рассказ:
– А я в аккурат в это времечко с работы возвертался. Глядь – над домом белое облако! Ёлка в палисаднике белым-бела стоит. У ворот соседи собираются. А на крыльце три бабы, все в пуху, ровно те гусыни, орут друг на друга. Картина маслом! Еле их утихомирил.
Только с того случая Клавдией в семье никто больше не смел помыкать. В следующее лето все подушки нам достались. А после и перину нам спроворили. Отвоевала. Вот так-то.
Продолжение серии здесь...