Веселый рассказ
Предыдущий рассказ
Ночью у деда Мирона прихватило сердце. А может, это было и не сердце, а какой-то другой орган… но чувствовал дед себя отвратительно. Как-то все поплыло перед глазами, дышалось тяжко. Такое с ним изредка и раньше случалось, однако рядом была жена Клавдия: капель на кусочек рафинада накапает, даст мужу, глядишь – отпустило. Сейчас Клавдия спит себе в доме, на мягкой перине, а он один ворочается на бугристом диване в бане. Поругались они с супругой накануне, он и ушел, хлопнув дверью, на «запасной аэродром», в баню то есть. Да ладно бы повод какой серьезный был, а то… из-за соседской козы!
А дело было так. В огороде за баней росла старая груша. Плодоносила как сумасшедшая, Клавдия не успевала повидло варить. Падалицы вокруг ствола полно было. И, главное, сорт какой-то нелёжкий, груши быстро бродить начинали, собирая тучи мух. Клавдия, уходя в магазин, поручила Мирону собрать и закопать падалицу, а заодно и забор поправить – отвалившуюся жердь на место приколотить. Только Клавдия за ворота, как сосед Захар тут как тут, компанию ищет, а из кармана горлышко беленькой торчит.
– Моя Зинка, – говорит, – тож в магазин пошла. А ежели они там с твоей встретятся, так быстро не разойдутся. Успеем пропустить по стаканчику.
И ведь не хотел Мирон пить-то, да разве от Захара так просто отделаешься? Проще выпить. А где один стаканчик, там и второй… и третий. За беседой Мирон забыл и про падалицу, и про забор. Спровадил гостя и прикорнул на диване. И надо ж было соседской козе через ту самую дыру в заборе в огород забраться, и этой самой забродившей падалицы наесться! А потом пьяная коза пошла шататься по двору, набрела на сохнущее на веревках белье, пожевала портки Мирона, запуталась рогами в халате Клавдии. С перепугу коза давай брыкаться и метаться. Тут как раз Клавдия-то и пришла, глядь – а навстречу ее цветастый халат скачет. Что дальше было, дед Мирон и вспоминать не хочет.
И вот теперь лежит он в бане, помирает, а помочь-то некому. Стало деду страшно и очень себя жалко, пошел к жене мириться. Света в окнах нет, дверь изнутри на засов закрыта, спит себе Клавдия, и нет ей дела до умирающего мужа. Побрел Мирон обратно в баню, лег на диван и стал представлять, как жена утром найдет его бездыханное тело, как станет рыдать и виниться:
– Что ж я мужа свово единственного не сберегла? Хороший же был мужик-то! А я, дура, из-за какой-то пьяной козы, до смерти его довела-а-а.
Вот тут-то он ей и скажет… а, нет, ничего уже не скажет… Дальше дед Мирон стал представлять, как положат его в гроб и повезут на кладбище… А на чем повезут-то? По весне бабку Матрену хоронили, так родственники вызвали из города спецборт – «буханку» серую с надписью «ритуальная», затолкали гроб с бабкой внутрь и сами туда залезли. Отвезли, закопали – делов-то на полчаса. Потом до ночи поминки в доме шумели. Нет, Мирон так не хочет. Один раз в жизни похороны, все должно быть красиво, торжественно. Он вспомнил, как по телевизору показывали проводы в последний путь известного деятеля: гроб, весь в цветах, везли на этом, как его? А-а, на катафалке. Сзади шел оркестр, играл траурный марш, несли венки, ордена на подушечках, и шла целая процессия народу. Вот он тоже так хочет. Чтобы почет и уважение. Чем он хуже? Орденов, правда, нет, придется без них… Но без катафалка он не согласен. Только где ж его взять? Размышляя на эту тему, дед Мирон не заметил, как заснул.
Утром проснулся с мыслью о катафалке. Так и крутилось красивое слово в голове. Недаром говорят: утро вечера мудренее, на свежую голову и решение пришло: катафалк можно заменить обычной телегой, на коей сено возят. Укрыть красным бархатом, украсить цветами – и хоть в телевизоре показывай! А где ж телегу найти? Сейчас, почитай, в каждом дворе машины, да мотоциклы, лошадей-то в деревне не осталось… Тут дед Мирон вспомнил, что в соседнем Иваньково есть фермер Тимофей, который держит конюшню. Туда дед и направился. По пути завернул в сельмаг.
Продавщица Анжелина перед началом рабочего дня протирала витрины, поправляла выставленный товар, сноровисто работая полными руками с аппетитными ямочками на локтях.
– Доброго здоровьичка, сосед, – обернувшись, хозяйка сельмага поприветствовала деда Мирона. – Что-то вы рано сегодня, магазин только открылся, а вы уж тут как тут. Нужда какая срочная?
– Да уж, нужда. У тебя красный бархат найдется, метра два?
– Красный бархат? А на кой он вам? На платье бабе Клаве взять хотите, или портьеру какую смастерить задумали?
– Да не-е, катафалк укрыть надо.
Анжелина выронила тряпку и с изумлением уставилась на деда:
– Ка… катафалк?! Кто помер-то? Клавдия вчера заходила, здоровая была…
– Не, не Клавдия. Я. Еще не помер, но вот-вот помру. Сердце прихватывает, так и жмет, так и жмет. Вот и хочу все приготовить, чтобы похороны мои как следовает прошли, красиво. Так найдется у тебя бархат?
Анжелина не в силах вымолвить ни слова, только отрицательно помотала головой.
– Нету, значит. Так ты, того, закажи на складе-то.
– Может кумач, или плюш сойдут? Бархат дорогой, да и нет его на складе, поди…
Дед Мирон задумался, почесал затылок.
– Не, бархат нужон. Один ведь раз помирать собираюсь, пусть все будет честь по чести. Деньги-то с собой в могилу не заберешь.
Он вышел из сельмага. Августовское утро бодрило, радовало взгляд цветочками в палисадниках. Из сельского клуба доносились нестройные звуки, там шла репетиция оркестра. Дед Мирон замедлил шаги, подумал и свернул к клубному крыльцу. Местный оркестр был небольшим: трубач, скрипач, барабанщик и баянист, он же руководитель оркестра. Дед Мирон отозвал баяниста в сторонку:
– Послушай, Борька…
– Борис Иванович, – поправил его музыкант, – я при исполнении.
– Ладно, пусть будет Борис Иванович… Давно ль крапивой тебя со свово огорода шугал… Я к тебе по делу. Сколь возьмешь, чтобы со своими подельниками на похоронах сыграть?
– На чьих похоронах? Вроде не слышал, что кто-то помер, – удивился баянист.
– На чьих, на чьих… На моих.
– Да ты, дед, вроде живой.
– Сегодня живой, а завтра, глядишь, помру. Пока живой и хлопочу, чтобы все честь по чести было, чтобы оркестр до кладбища за катафалком шел. Помру, кто хлопотать будет?
– До кладбища? За катафалком? За каким катафалком? – изумился баянист.
– За моим. Так сколь возьмешь?
– Ну… это надо с ребятами перетереть. А сколько предлагаешь?
– Эт смотря как сыграете. Ежели с душой, так и двадцатки не жалко, а ежели спустя рукава, то больше десятки не дам.
Руководитель оркестра ошалело смотрел на деда Мирона, оглянулся на товарищей и снова уставился на деда.
– Надо бы того… аванс. Чтобы наверняка… А то мало ли, вдруг еще какой заказ на этот день предложат.
Дед Мирон порылся в бумажнике и вложил в руку баяниста пятерку:
– Вот. Тока вы уж постарайтесь, чтоб вся округа знала, что деда Мирона хоронят, штоб все сбежались, целая процессия штоб за вами шла.
С приятным чувством решенного дела дед Мирон спустился с крыльца клуба и бодро зашагал в сторону рощи, за которой и находилась деревня Иваньки.
Фермера Тимофея дед Мирон застал за работой, тот чистил денник. Перед конюшней стояли видавшие виды дроги, на них живописно разместились плетеная корзина и горшок с цветущей петуньей. Дед обошел вокруг сооружения, слегка попинал колеса.
– Привет, Мирон! Чё надо? Сфоткаться хочешь? – Тимофей вышел из конюшни, прислонил вилы к стене и подошел к гостю.
– Не-е. Телегу вот у тебя одолжить хочу, ежели она на ходу.
– А на кой она тебе? У тебя ж и лошади-то нет.
– Так я и лошадь одолжу у тебя. Катафалк соорудить хочу.
– Зачем тебе катафалк? Бабку свою на погост свезти хочешь? Шибко допекла?
– Не-е… О себе хлопочу. Хочу, чтобы меня в последний путь не спецбортом, а на катафалке везли. Лежишь, над тобой небо, облачка плывут, ветерком обдувает… птички чирикают. Понимаешь?
– Ну, не знаю… Не думал об этом.
– А я вот задумался. Так одолжишь телегу и коня? Только телегу подремонтировать надо бы… покрасить, смазать, чтобы не скрипела.
Тимофей подошел к повозке, тоже зачем-то попинал колесо, подумал и сказал:
– Да забирай, все равно без дела стоит. Ремонтируй, крась, смазывай – чё хочешь делай. Тока потом вернуть не забудь.
– Ну, ясный пень, верну. В смысле Клавдии накажу, чтобы вернула.
Дед Мирон вновь обошел вокруг телеги и опять попинал колесо:
– Тряско, поди, ехать будет, амортизаторов нету, рессор тоже.
– Знамо дело, тряско. Где ж ты видел дроги с амортизаторами? Чай не авто.
– А ежели покрышки для велосипеда натянуть?
– Можно и натянуть. Что ж не натянуть, ежели они имеются. В райцентре в магазине спорттоваров можно, наверное, купить.
– А давай, Тимоша, прям щас и съездим на этой самой колымаге? Заодно проверим, как она на ходу.
Вечерело, когда каурая лошадка, запряженная в повозку, въехала в Кульково. На повозке, обнявшись и распевая «Эй, баргузин, пошевеливай вал…», сидели дед Мирон и конюх Тимофей, оба в изрядном подпитии и отличном настроении. Возле дома Кошёлкиных приятели увидели небольшую толпу: заплаканную Клавдию, Светку – дочь Кошёлкиных, зятя Серегу, сына с невесткой, продавщицу Анжелину, соседа Захара, милиционера Юрку Плещеева и баяниста Борьку. Дед Мирон прекратил петь и сник, вобрав голову в плечи.
– Вот он, ваш покойничек, – сказал Юрка Плещеев. – Жив-здоров, как видите.
Полчаса спустя дед Мирон возлежал на кушетке в сельской амбулатории, а фельдшерица Фаина снимала ему кардиограмму, мерила давление, температуру, пульс. Проделав эти манипуляции, вышла в коридор к поджидавшим родственникам.
– Не вижу никаких поводов для беспокойства. Есть некоторые возрастные изменения в сердце, но в пределах нормы. Вызывать скорую и отправлять деда в районную больницу нет смысла. Забирайте домой своего здорового «больного».
Она распахнула дверь в кабинет, взорам собравшихся предстала мирная картина: дед Мирон, утомленный хлопотным днем, сладко спал на больничной кушетке, подложив ладонь под небритую щеку.