Продолжение воспоминаний полковника князя Василия Сергеевича Мышецкого
в 1856 году мне было поручено произвести военно-топографическую съемку в Ярославской губернии. В район местности, где я должен был произвести эти работы, вошли между прочим два больших имения некоего Чубарова. Приближаясь к ним, я через солдата известил Чубарова о предполагаемом моем к нему приезде и вместе с тем просил его отвести мне квартиру. Действительно, на другой день, вечером я подъезжал к его усадьбе.
Когда я подъехал, ко мне навстречу выбежал отправленный мною раньше солдат и сообщил, что квартира мне отведена в доме, и господа очень рады меня видеть. Через минуту я был уже в гостиной, где меня встретила какая-то старушка.
Первое, что мне бросилось в глаза, это то, что она одета была совсем не по летам. На ней было коротенькое, туго перетянутое в талии платьице, какое носят обыкновенно 15-16-тилетние девицы; ее полуседые волосы были аккуратно заплетены в две тоненькие косички; этот странный костюм и прическу дополняли золотая брошь, золотые серьги, золотая цепочка при часах и несколько золотых колец.
На мой поклон, она, отвечала глубоким реверансом, сопровождавшимся приятной улыбкой и нежным, томным и довольно продолжительным взглядом; затем, как-то стыдливо потупив глазки, она указала мне на кресло подле себя, приглашая сесть. Мы сели.
Я начал с того, что объяснил, насколько можно понятнее для нее, причину неожиданного моего появления у них; потом попросил разместить солдат в деревне, денщика в людской, а себе, на случай надобности, дать лошадь.
Она, в то время как я говорил, старалась слушать меня внимательно, кивая головой в знак согласия и объявила, что все мои просьбы будут исполнены. После этого она поднялась со своего места и пригласила меня следовать за собой. Тут она показала мне приготовленную для меня комнату и, распорядившись, чтобы мне подали чаю, скрылась.
На другой день, рано утром, как только я проснулся и собирался вставать, в мою комнату явился лакей, подал мне умыться и одеться и сообщил, что барыня ждет меня к чаю. В столовой, за кипящим самоваром, я нашел знакомую уже мне старушку, которая на мой поклон снова ответила мне глубоким реверансом, поздравила с добрым утром, осведомилась, хорошо ли и покойно я провел ночь, и принялась хозяйничать.
Передавая мне сухари, булки и разные разности, она успела сообщить, что имение принадлежит собственно брату ее, Алексею Ивановичу Чубарову, который предоставил ей распоряжаться всем имением в его отсутствие. В 30-ти верстах находилось другое имение того же Чубарова, и там, по ее словам, заведовала также всем другая сестра. Что же касается до самого Алексея Ивановича, то он, как, оказалось, служит ремонтером в лейб-гвардии Конном полку и потому заезжает в свое имение очень редко и только на самый короткий срок.
Когда мы кончили чай, лакей доложил, что меня уже ожидает у крыльца лошадь, запряженная в беговые дрожки. Я поблагодарил любезную хозяйку, захватил необходимые для работ инструменты и поехал знакомиться с местностью. К концу дня я вернулся обратно, и старушка сейчас же распорядилась подавать обедать. Обед был прекрасный, а вслед за десертом она подала мне еще плетеную корзиночку с грушами, сливами и персиками.
Уже вечерело, когда я вышел из-за стола и направился в свою комнату. В 9 часов подали чай, в 12 я лег спать. Мало-помалу и в доме все стихло и успокоилось. Я начал было уже засыпать, как вдруг послышались вдали звуки приближающихся колокольчиков, на дворе поднялся страшный лай собак, затем раздался энергичный стук в ворота, сопровождаемый не менее энергичным криком: "отворяй!" и поднялась суетня и суматоха по всему дому.
Подстрекаемый любопытством и, не зная притом, что подумать относительно всего этого неожиданного переполоха, я встал и подошел к окну. На дворе было темно. Несколько фигур с зажженными фонарями в руках бежали по направлению к воротам. Это была, очевидно, прислуга. Ворота быстро распахнулись, и к крыльцу подкатил экипаж, из которого вышли два господина, один военный, другой штатский. Вслед за ними во двор въехали еще два какие-то экипажа, по всей вероятности, с прислугой.
Между тем, дом совершенно ожил. Сначала слышно было, как приехавшие, громко разговаривая между собой, стали подниматься по лестнице наверх; потом прислуга, очевидно, принялась вносить в залу разные вещи; наконец, кто-то, звеня шпорами, прошел по коридору мимо моей двери, взялся за ручку соседней двери и принялся дергать ее. Дверь, однако, не поддавалась. Тогда неизвестный попросил, чтобы ему дали ключ.
- Ключ взял управляющей и сам уехал на базар, - отвечали ему, и по голосу я узнал старушку.
- Тише, сестра, - отвечал в свою очередь Чубаров (теперь я уже знал, что это он), не кричите так громко, вы разбудите гостя. Пошлите за слесарем. Минуту спустя, вошел слесарь, громко стуча сапогами по коридору. - Тише, любезный, не стучи, - сказал Чубаров: - разбудишь офицера.
Когда дверь, наконец, отворили, Чубаров вошел в соседнюю комнату, это был его кабинет, как я потом узнал, и стал укладываться спать; лакею же, явившемуся сообщить, что подан ужин, он объявил, что ужинать не будет, и просил больше его не беспокоить.
Признаться откровенно, я избегал встреч с богатыми помещиками, зная почти наверное, что придется у них загостить надолго, оставив работы. Полагая, что и в настоящем случае меня ожидает та же участь, я решился лучше встать пораньше и уехать поскорее на работы, прежде чем подымутся хозяева. Сказано - сделано.
Проснувшись на другое утро чуть свет и заметив на дворе лакея, я отворил окно и попросил поскорее заложить мне лошадь. Наскоро умывшись и одевшись, захватив в одну руку зрительную трубу, а в другую алидаду, я осторожно, на цыпочках, боясь разбудить своего соседа, подошел к двери и только было отворил ее, как мне навстречу, еще в халате, выскочил из своего кабинета сам Чубаров и проговорил быстро: - Вы это куда? Прошу остаться.
Вслед за этими словами, не прибавляя ничего больше, он снова скрылся в свою комнату и захлопнул за собою дверь. Все это было проделано так быстро и было до того неожиданно, что я, как был, так и остался стоять у двери. Наконец, подумав, я вернулся уже в свою комнату, сложил инструменты и сел на диван. Через несколько минут дверь отворилась.
В комнату вошел высокий, красивый и представительный мужчина, атлетического сложения, в офицерском, аккуратно застегнутом на все пуговицы сюртуке, при эполетах.
- Честь имею представиться, - сказал он: - полковник лейб-гвардии Конного полка, Алексей Иванович Чубаров.
Я представился в свою очередь: - поручик корпуса военных топографов, Василий Сергеевич Мышецкий.
- Позвольте вам прежде всего заметить, господин поручик, что так порядочные люди не поступают: замышлявшийся вами побег рекомендует мне вас с очень нехорошей стороны; в виде же наказания за ваш не совсем благородный со мной поступок позвольте взять вас под руку и пойдемте с вами пить чай.
В столовой, за чайным столом, сидел довольно полный господин, лет тридцати, очевидно, тот самый штатский, который приехал ночью вместе с Чубаровым. При нашем приближении он поднялся со своего места, подошел к нам и подал мне руку. Чубаров представил нас друг другу:
- Рекомендую тебе, - сказал Чубаров, обращаясь к штатскому, - учёного поручика Василия Сергеевича Мышецкого. - А это,- сказал он, обращаясь ко мне, - великий муж наших времен, Петр Петрович Сапожников, именуемый царем каспийским, со всеми большими и малыми рыбами. Пьет шампанское и закусывает свежей и превкусной зернистой икрой.
Чубаров был женат на племяннице его и взял за ней огромное приданое. Мы сели за стол. Разливала нам по-прежнему сестра Чубарова. Подавая стакан чая, она предложила сливок, хлеба и разных печений. От сливок я отказался, говоря, что не совсем здоров.
- Вы не здоровы? - переспросил Чубаров. - Чем вы больны?
Я отвечал, что у меня лихорадка уже несколько дней.
- Ну, что было бы, - обратился ко мне Чубаров, - если бы удалось вам ваше бегство? Подумайте только: ведь вас задушила бы лихорадка, а моих имений не существовало бы на картах. Теперь же, благодаря мне, вы будете здоровы и, в благодарность за мое лечение, нарисуете мои имения покрупнее, так чтобы издали можно было их сразу заприметить.
- Эту микстуру долой, - сказал он, указывая на стакан чаю: - я вам прописываю другую, от лихорадки. - Человек, - скомандовал он,- принести шампанского и откупорить бутылки! Пробки хлопнули и полетели в потолок, в стаканах наших зашипело, заиграло и заискрилось шампанское, налитое до краев.
Чубаров медленно поднялся с своего места и, высоко подняв над собою руку со стаканом шампанского, торжественно провозгласил следующий тост: "За изгнание бесов лихорадки поручика, ур-р-р-аа!".
Мы с Сапожниковым подхватили это "ура", а затем все трое начали чокаться. Тосты следовали один за другим, не переставая. Когда было выпито таким образом по стакану, по другому, по третьему, языки наши незаметно развязались, и начались рассказы о всевозможных приключениях. Взрывы хохота раздавались каждую минуту, один рассказ сменялся новым рассказом, без перерыва. Сначала всякий из нас рассказывал только свои собственные приключения, но затем оба приятеля, Чубаров и Сапожников, начали подтрунивать один над другим.
- А помнишь ли ты, Алексей Иванович, как, выпив чуть не с полдюжины шампанского и задыхаясь в карете, ты просил нас выпустить тебя подышать на вольном воздухе? И как мы отпустили тебя, и ты ушел в ближайший лес и там пропал бесследно? Мы исходили потом этот лес вдоль и поперек, напрасно разыскивая тебя, и вдруг слышим отчаянный лай охотничьей собаки.
Мы бежим на этот лай, и что же? Находим, наконец, тебя в канаве! Ты мирно, беззаботно покоишься себе, дружище, на дне канавы, не ведая того, что заприметивший тебя охотник хотел стрелять в тебя, принявши за медведя!
- А с вами, поручик, бывали подобные приключения? - обратился ко мне Чубаров.
- Как же, - отвечал я, - был небольшой курьез. Однажды, после работ, я заехал в деревню переночевать. Мне, как в этих случаях водится, отвели избу, но, найдя ее не совсем опрятной и заметив притом, что во всех углах кишат тараканы, я решился переночевать на открытом воздухе, в тарантасе. С этой целью я велел денщику набить тарантас хорошенько сеном и приготовить мне постель.
Напившись чаю в избе, я вышел. На дворе, вокруг избы, там-сям лежали и стояли лошади, коровы, телята и всякая тому подобная деревенская живность. Взобравшись в тарантас, я улегся поудобнее, закрылся фартуком от тарантаса с головой и незаметно уснул. Только ночью вдруг кто-то меня толкнул в бок. Я моментально сдернул фартук и высунул голову. В ту же самую минуту меня точно смазали всего по лицу мокрой щеткой.
Откровенно говоря, я так растерялся в первую минуту, что готов был юркнуть обратно под фартук, с тем, чтобы больше оттуда не показываться. Что ж оказалось? это была телушка, которая, подойдя к тарантасу и увидав торчавшее из-под подушки сено, сочла нужным разбудить меня и обласкать по-своему. Когда же я вскочил, она преспокойно потащила сено из-под подушки и так же спокойно, не взирая на мое изумление, принялась кушать его с большими притом аппетитом и так громко чавкая, что я заснул нескоро.
Когда мы последовательно опустошили несколько бутылок шампанского, Чубаров крикнул: - Тройку "курчавых". Через полчаса нам сообщили, что тройка готова. Мы вышли.
На дворе между тем происходило следующее. Ворота были затворены, и около них стояли два мужика. Прямо перед крыльцом несколько конюхов держали под уздцы трех бешеных, молодых и положительно не стоявших на месте лошадей и били их, в видах укрощения, палками по носам. Двое кучеров сидели на козлах, туго обмотав себя вожжами и, кажется, не совсем спокойно поглядывали на игравших лошадей. Долгуша, в которую заложили этих лошадей, ежеминутно вздрагивала и трепетала.
"Ах, чёрт возьми, подумал я, налюбовавшись вдоволь на эту сцену, вот так штука!". Было, действительно, над чем задуматься. Я оглянулся на Петра Петровича. У него лицо тоже было озабоченное. Вслед за нами, прежде чем мы с Сапожниковым успели обменяться словом, вышел на крыльцо и Чубаров.
Он спокойно обошел вокруг тройки, потрепал слегка лошадей, оглядел долгушу, сделал несколько вопросов кучерам, потом отошел на несколько шагов и крикнул стоявшим у ворот мужикам: - Отворяй! Ворота разом распахнулись, и в ту же минуту сбежавшаяся и столпившаяся вокруг нас дворня, точно по сигналу, отхлынула назад.
Тогда Чубаров подошел к долгуше и, повернувшись ко мне и к Петру Петровичу, сказал: - Садитесь живо, держитесь крепче!
Услыхав его приглашение и не дожидаясь вторичного, мы с Сапожниковым бросились, что есть духу, к долгуше, вскочили в нее и крепко уцепились за что попало, предчувствуя неизбежную катастрофу.
- Ты, Петр Петрович, не сломай долгуши-то, - заметил, усаживаясь, Чубаров.
- Ну, тебя к чёрту, - ответил тот. В тот же миг конюхи отскочили, лошади рванулись, и мы вихрем вынеслись за ворота! Что было потом, описать трудно. Сначала огромное облако пыли, поднявшееся из-под копыт лошадей, застлало все у меня в глазах, и я перестал видеть и лошадей, и Чубарова, и Сапожникова, и самую долгушу, на которой сидел или лежал, - не помню.
Вслед за тем, что-то вдруг страшно загудело, зазвенело, засвистело; откуда-то вдруг посыпались какие-то камни и куски засохшей грязи прямо мне на голову; потом раздался удар, толчок и я полетел, не отдавая себе отчёта в том, куда я лечу и зачем... Когда я пришел в себя, то увидал, что лежу на каком-то свеже-взбороненном поле, носом вниз, и только.
Я начал припоминать, где я и как мог сюда попасть. Наконец, мысли мои пришли в должный порядок, и я вспомнил все, вспомнил и Петра Петровича и Чубарова, вспомнил и "курчавых". Тут я ощупал себя и увидав, что остался жив и невредим, удивился немного, потом осторожно поднялся и огляделся во все стороны.
Кругом меня было одно сплошное необозримое поле, очевидно недавно взбороненное, благодаря чему, может быть, мы и остались живы. Где-то вдали, на самом горизонте, точкой виднелись бешеные "курчавые", уносившиеся что есть духу по направлению к лесу, без седоков и без кучеров. На большом расстоянии позади их бежали оба кучера.
Я обернулся в другую сторону и увидал приближавшихся ко мне Сапожникова и Чубарова.
- Поручик,- кричал мне Чубаров, - живы ли вы? Ваши руки, ваши ноги?
- Целы и невредимы, будьте покойны, - отвечал я, - а вы как?
- Мы-то ничего. Я очень рад, что мы упали здесь, на взбороненном поле. Могло выйти гораздо хуже. А это все равно, что мягкая подушка. Ничего, господа, - успокаивал нас Чубаров, - ничего; все, слава Богу, обошлось благополучно: мы живы и здоровы, лошадей найдут и приведут. Пойдемте-ка домой. Кстати и сестра, я думаю, беспокоится.
Мы двинулись. Наше приближение, должно быть, было замечено, так как вскоре прибежали лакеи со щетками в руках и принялись усердно чистить наше платье, а затем подъехала коляска с новыми, на этот раз спокойными, лошадьми, и мы благополучно вернулись в усадьбу. Я ушел в свою комнату, умылся, переоделся и отправился в гостиную.
Там на диване сидели Чубаров и Сапожников. Увидав меня, Чубаров встал, подошел, взял за руки и спросил:
- Позвольте, господин поручик, освидетельствовать, все ли целы у вас косточки.
- Ничего, не беспокойтесь, благодарю вас. Слава Богу, косточки мои все целы, и я чувствую себя совершенно здоровыми; только каблук со шпорой оторвался.
- Где же он?
- У меня в комнате.
- Каблук и шпору храните, как воспоминание о моих "курчавых". Я их веду с Кавказа, где их с большим трудом поймали арканами в диком табуне. Я жалел сначала, что взял их с собой: в дороге они перекусали у меня людей и лошадей и ежеминутно бесились; наконец, я велел надеть намордники, но не подковывать, и так доставили мы их сюда. Впоследствии это будут славные кони.
Теперь же, господа, когда все, по милости Аллаха, кончилось так благополучно, как я и сам не ожидал, мы пойдем полечиться от душевных и телесных потрясений, нами сегодня, друзья мои, пережитых. Мы дружно тронулись в столовую.
Здесь уже был накрыт большой круглый стол на три персоны. Посредине грозно возвышалась целая батарея бутылок всевозможных цветов и форм; около стола, на полу, стоял внушительных размеров жбан с вновь замороженным шампанским.
В соседней комнате старушка наливала нам суп, лакеи разносили. Впрочем, по требованию и личному примеру хозяина, мы еще до супа сначала просто выпили, а потом выпили и закусили. Затем нам подан был суп, за которым последовала отличнейшая стерляжья уха, а за ней шашлык, любимое блюдо Чубарова. Он собственноручно разрезал его на куски и, подавая нам, сказал:
- Господа, знайте, что, прежде чем есть это азиатское кушанье, необходимо предварительно выпить "замороженного".
Так как нами порядочно таки выпито было еще перед обедом, за закуской, то теперь после первого же стакана шампанского я почувствовал, как вино бросилось мне в голову; после второго я был уже совсем, что называется, навеселе, и язык мой начал мне изменять, так что я с некоторыми усилием мог управлять им, как следует. Впрочем, несмотря на все это, я еще бодрился и старался не отставать от своих собутыльников.
За обедом разговор снова зашел о приключениях. Сам же я на этот раз мало принимал участия в разговоре и больше ограничивался тем, что слушал.
В промежутках между рассказами Чубаров наполнял вином наши стаканы и заставлял пить. Когда подали десерт, я окончательно осоловел и видел двух Чубаровых, двух Сапожниковых, толпу лакеев, и мне было неудержимо весело, хотя в то же время сильно клонило ко сну.
Но этим дело еще не кончилось. После десерта Чубаров приказал подать "заветное".
Подали маленькую бутылочку, запечатанную сургучом. Чубаров обернул перстень, сравнил его с печатью, наложенною на бутылке, затем откупорил и стал осторожно наливать в маленькие рюмочки величиной с наперсток.
- Попробуйте-ка, - сказал он, подавая мне рюмку.
Я попробовал, и в ту же секунду лишился сознания. Не знаю, сколько прошло времени с той минуты, как я попробовал "заветной", но только я, наконец, почувствовал, что кто-то поворачивает мою голову из стороны в сторону, а еще кто-то тащит за ноги. Я открыл глаза. Смотрю и вижу, что лежу в гостиной на диване, - Чубаров вертит мою голову в разные стороны, а Сапожников тащит за ноги.
- Эй, кавалерия, - кричал мне Чубаров: - вставай! В поход пора!
Я с усилием встал. Они оба помогли мне надеть сюртук, взяли меня под руки и спросили, где лихорадка. Я отвечал, что она совсем исчезла. Тогда только они успокоились и повели меня в столовую. Когда мы вошли в нее, здесь сидела уже старушка и разливала чай. За чаем Чубаров рассказал, как они, вдвоем с Сапожниковым, захотели перенести меня из столовой в гостиную, подняли вместе со стулом и понесли; но на дороге, потеряв неожиданно равновесие, рухнули оба на пол вместе со своей драгоценной ношей.
К ним на помощь, заслышав шум, подоспели лакеи, отнесли меня в гостиную и уложили на диване; они же оба остались в столовой допивать шампанское.
Чай нам наливали крепкий, в виде противоядия, по выражению Чубарова, против действий вина. После чая Чубаров совершенно неожиданно объявил нам следующую приятную новость:
- Господа, - сказал он, - я полагаю, что необходимо еще раз прокатиться на "курчавых". Впрочем, будьте покойны: я не велел им давать ни воды, ни овса, ни сена; поэтому они голодные, бессильные и шалить больше не будут. Едемте, господа, едемте.
Что станешь делать? Еще плохо понимая, о чем собственно идет речь, мы с Петром Петровичем дали свое согласие; что же касается, до заверений Чубарова, будто "курчавые" обессилели вследствие продолжительной жажды и голода, то что-то плохо верилось и совсем не подействовало на нас успокоительно, как, может быть, полагал Чубаров.
Так или иначе, но, во всяком случае, через минуту мы, как и раньше, вышли на крыльцо, и нашим глазам представилась, увы! прежняя картина. Снова, как и прежде, ворота были затворены, и у ворот стояли мужики; снова несколько конюхов держали лошадей под уздцы и били их палками по носам, а они бились по-прежнему и грызли удила; снова, как и прежде, вся дворня высыпала на двор, держась, впрочем, на почтительном расстоянии.
Одним словом, приходится повторять все сызнова, описывая эту картину и ряд пережитых нами вновь старых ощущений. Чубаров еще не выходил. Из дворни долетали до нас некоторые замечания, вроде следующего:
- Ну, уж и баре, неча сказать! Затейники, право слово, затейники!
А "затейники", между тем, уже сидели на долгуше, крепко уцепившись, что есть силы, за ее спинку. Петр Петрович был мрачен, я себя чувствовал тоже не особенно весело. "Чем-то вся эта затея кончится? думал я тем временем, так ли благополучно, как и раньше, или нет?".
Затем явился Чубаров, сел в долгушу, дал знак, и мы снова понеслись, как птицы, так что захватывало дух. Нечего, разумеется, и говорить о том, что силы "курчавых" от продолжительной голодовки не только не убавились, а, казалось, удесятерились. Не обращая уже никакого внимания на пыль, забивавшуюся и в рот и в глаза, на камни и куски засохшей грязи, сыпавшиеся мне беспрестанно на голову, я думал только о том, как бы "упасть половчее, поудобнее".
Опасения мои, конечно, были вполне основательны, чему доказательством служит то, что я, менее чем через минуту после нашего выезда, лежал на земле. На этот раз я упал в канаву, но отделался незначительными ушибами; сравнительно больше пострадал Петр Петрович, который отделался еще дешево, только благодаря тому счастливому обстоятельству, что твердых частей тела у него и не оказалось.
Между тем Чубаров просто из себя выходил: - Это чёрт знает, что такое! кричал он с негодованием, - ведь как надули, проклятые! Ну, уж и задам же я им!
Снова, как и раньше, выбежали лакеи со щетками в руках, а вслед за ними подъехала коляска, доставившая нас обратно в усадьбу. Чубаров всю дорогу ругал, на чем свет стоит, "курчавых", Сапожников охал, я молчал.
Когда мы вернулись назад, Чубаров предложил посмотреть "ремонтных" лошадей. Приказано было провести их перед нами. Лошади были одно загляденье. Я спросил Чубарова, во что обходится казне приобретение подобных лошадей.
Он только улыбнулся и объяснил мне, что ремонтерами назначают исключительно богатых людей, желающих освободиться от полковой лямки и от всякой зависимости со стороны начальства; зато, получив подобное назначение, они "обязаны приобретать отличных лошадей, хотя бы для этого потребовалась значительная приплата из собственного кармана".
Полюбовавшись на ремонтных лошадей, мы отправились в большой и тенистый сад, прилегавший к господскому дому, с искусно и красиво разбитыми клумбами цветов и оранжереями. Там гуляли мы, пока не стемнело, а затем Чубаров пригласить нас ужинать. Когда мы кончили ужинать, Чубаров сказал, обращаясь ко мне:
- Завтра, дорогой Василий Сергеевич, мы рано утром уезжаем. Вы оставайтесь здесь у нас, будьте как у себя дома и спрашивайте, чего только ни пожелаете: все ваши приказания будут исполнены немедленно. А на прощанье надо выпить еще раз "замороженного".
Подали шампанское. Когда стаканы были налиты, я встал и сказал следующее:
- Позвольте мне, дорогой Алексей Иванович, поблагодарить вас за то искреннее радушие и расположение, какое проявили вы по отношению ко мне в течение столь короткого времени. Будьте уверены, что воспоминание о таком вашем радушном приеме никогда не изгладится из моей памяти.
- А я, - отвечал мне Чубаров, - душевно буду рад снова увидеть вас, в высшем чине, у себя в Петербурге и там вспомнить этот редкий день в жизни, так приятно проведенный мною с вами, точно с давнишним, старым и хорошим другом.
- А меня, прошу вас, - прибавил со своей стороны Сапожников, - по приезде вашем в Москву навестить в моем доме, на Мясницкой, где вас встретят, как лучшего из моих друзей и знакомых.
Действительно, на другой день, чуть свет, Чубаров тронулся в путь, а с ним вместе уехал и Сапожников. Когда, в это утро, я вошел в столовую, то не нашел там никого, кроме старушки, отвечавшей на мой поклон, как и прежде, глубоким реверансом.
Через неделю работы мои в обоих имениях Чубарова были окончены, и я уехал в Ярославль.
