Продолжение воспоминаний полковника князя Василия Сергеевича Мышецкого
Один из моих товарищей, Гамов, человек очень богатый, пригласил однажды к себе на именины несколько офицеров, в том числе и меня. Часов в семь вечера мы отправились к нему. Когда мы вошли в залу, то увидали, что собралось уже много народа, и все штатские. Посредине комнаты стоял длинный стол со всевозможными закусками и винами, а невдалеке был накрыт небольшой стол, где готовили чай.
Гамов, как только увидел, что мы приехали, поспешил к нам навстречу, благодарил, что не отказались посетить его, и повел представлять остальным гостям. Что касается меня, то от закусок и вина я отказался, а потому Гамов подвел меня к столу, где приготовлен был чай, посадил на диван, сам сел рядом со мною и налил мне стакан чаю, но до половины, и сказал, что "остальные полстакана он дольет пуншем".
Я сначала не соглашался, но когда он все-таки принес пунш и дал мне попробовать, я нашел, что "напиток превосходен", и не стал больше спорить. Незаметно, глоток за глотком, я выпил весь стакан. Гамов предложил другой, и на этот раз я уже не отказался. После второго стакана я как-то облокотился на ручку дивана и незаметно заснул.
Сколько времени я спал, не знаю, но когда проснулся, вижу, что стол, на котором стояли вина и закуски, отодвинут к стене, а посредине комнаты расставлены карточные столики, и идет самая оживленная игра в карты.
Я встал, подошел к игравшим и начал следить за игрой. Как только Гамов заметил меня, то подошел ко мне и спросил, как я себя чувствую. Я отвечал, что у меня немного болит голова.
- Э, - сказал он, - клин клином вышибают: тебе необходимо выпить еще стакан пуншу, и тогда головную боль как рукой снимет. Он пошел распорядиться насчет пуншу, а я опять сел на диван. Через минуту снова поставили к дивану маленький столик и подали пунш, а Гамов принес мне подушку и сказал, что "мне после пуншу непременно надо будет отдохнуть немного и постараться заснуть".
После новых двух стаканов я опять незаметно уснул, как и раньше, но спал еще крепче прежнего. Когда я проснулся, было уже совсем светло. Я вскочил. Смотрю, гости продолжают игру по-прежнему, как ни в чем не бывало, но из товарищей моих нет никого. Ко мне подошел Гамов.
- Ну, что, как твоя голова?
- Не знаю, что и делать, - отвечал я, - голова болит сильно, а надо идти в присутствие.
- На службу идти поздно, - заметил Гамов, - 10 часов.
- Как же быть-то? Надо писать рапорт.
- Да, пиши, что "по болезни не можешь явиться".
Я попросил его принести бумагу и чернила. В это время один из гостей, сидевший невдалеке от нас за карточным столом и слышавший, очевидно, разговор между мной и Гамовым, обратился ко мне и сказал:
- Насчет рапорта, господин офицер, не беспокойтесь, мы за вас напишем рапорт и отошлем по адресу. Не так ли, господа? - обратился он к своим партнерам.
Все охотно подтвердили это. Тогда Гамов посоветовал мне прилечь и заснуть. Я так и сделал. Около часа Гамов разбудил меня и сказал, что "готов обед". Я встал, умылся и пошел в столовую. За обедом я спросил насчет рапорта. "Будьте покойны, - отвечали мне, - рапорт написан и отослан в штаб вашему директору". Я успокоился и не стал больше расспрашивать. После обеда я уехал к себе домой, но все еще с головной болью.
На другой день, я, как ни в чем не бывало, явился в присутствие, занял свое место и стал чертить карту. Вдруг подходит ко мне наш столоначальник, полковник Мелан, и говорит:
"Вы, вчера, кажется, были нездоровы и в удостоверение своей болезни прислали директору, с каким-то мужиком, "очень любезное письмо", вместо рапорта. Директор сейчас будет здесь и он просил вас явиться к нему для объяснений".
Я отвечал, что "отправил директору рапорт, а не письмо"; но Мелан продолжал утверждать, что "я прислал, напротив, "очень любезное письмо", но никак не рапорт".
- Вы, впрочем, увидите сами, -добавил он и ушел.
Тут я вспомнил, что рапорт писал не сам, а что написали его гости Гамова, которые притом и сами-то находились тогда не в лучшем состоянии, чем я. "Ну, думаю, верно, рапорт написан не по форме", и, не придавая этому особого значения, продолжал заниматься. Входит дежурный и, обращаясь ко мне, говорит: - Директор просит вас к себе в кабинет.
Отправляюсь. Когда я вошел в кабинет, сделал обычный поклон и подошел ближе, Тучков, не говоря ни слова, взял со стола большой лист бумаги с разрисованными кругом листа затейливыми, хотя и грубо исполненными, виньетками, в виде букетов, амуров и т. п., подал мне и спросил только:
- Прапорщик Мышецкий! Это - ваш рапорт о болезни?
Я смотрю и глазами своими не верю: вижу, весь лист исписан мелкими каракульками самых разнообразных почерков: писали, очевидно, в десять рук, из которых, притом, ни одной не было твердой. Но содержание этого письма мне еще не было известно, и это обстоятельство еще более усилило мое беспокойство.
- Что же вы так пристально смотрите, - сказали Тучков, - или вы не узнаете своего послания? Прошу прочесть.
- Извините, господин полковники: это не рапорт, а письмо, и притом не мною писанное.
- Но все-таки потрудитесь прочесть его вслух, да погромче, чтобы я мог ясно слышать "ваше любовное со мной объяснение".
- Позвольте мне, господин полковники, взять обратно это письмо и представить вам, вместо него, рапорт о болезни.
- Нет, - возразили решительно Тучков, - этого позволить я вам не могу, а приказываю сейчас и здесь, в моем присутствии, громко и отчетливо прочесть это послание. Это такое "приятное послание", какого я никогда в течение всей моей жизни не получал ни от одной женщины и не получу больше. Я никак не подозревал за собой существования тех прекрасных качеств, какие вы во мне открыли, а потому это послание для меня особенно ценно, и я сохраню его, "как редкий о себе памятник". Начинайте!
Делать было нечего, я начал. О, ужас, что там было написано! Я читал и сам не верил ушам своим.
"Милый мой, дорогой Павел Алексеевич, - так начинался мой рапорт, - спешу передать вам и разделить с вами горькую мою участь: я болен и лишен возможности лицезреть вас, как милого и дорогого моему сердцу.
Верьте, что я болен и страдаю, но страдания мои тяжелы не так, как разлука с любезным, неоцененным и дорогим моему сердцу Павлом Алексеевичем. Не знаю, как проживу эти часы разлуки, утешаю себя тем, что с вами, незабвенный, увижусь завтра и буду вознагражден вами, как и всегда, искренней ко мне вашей любовью и расположением.
В утешение должен вам сказать: не грустите, мой дорогой, я постараюсь выздороветь и завтра в 10 часов утра буду в присутствии.
Горячо любящий и преданный до гроба душой и телом, прапорщик Василий Сергеевич Мышецкий".
Письмо было гораздо длиннее на самом деле, и я теперь передаю только то, что помню. Не знаю, как я прочитал, хотя не раз останавливался и просил позволения не читать дальше, но Тучков, каждый раз, прибавлял только: - Продолжайте.
Когда я, наконец, кончил, Тучков взял письмо, бережно и аккуратно сложил его, спрятал к себе в карман и, обращаясь ко мне, сказал:
- Очень жалею, что вы, незабвенный, будете страдать еще три дня и лишитесь возможности лицезреть меня. Дежурный, - позвал он, - арестуйте прапорщика Мышецкого и отведите на три дня на Адмиралтейскую гауптвахту.
К чести Тучкова надо прибавить, что этого письма он никому не показывал и, вероятно, только говорил о нем Мелану.
Подвиг военного топографа Неводчикова
В турецкую кампанию 1828-1829 годов, на военном топографе Неводчикове, равно как и на прочих военных топографах, лежала обязанность: совершать рекогносцировки "с целью выяснения общего характера предполагаемой для прохождения войск местности, составлять маршрутные карты и сообразно с этим руководить движением той части, к коей он был прикомандирован".
Сначала все шло благополучно; но один раз рекогносцировка, произведенная Неводчиковым, была особенно утомительной и продолжительной, так что ему удалось вернуться в лагерь уже поздно вечером. На его несчастье, в этот самый вечер отряд получил приказание немедленно сняться с лагеря и выступить в ту же ночь.
В силу этого неожиданного обстоятельства, Неводчиков, еще не успев слезть с лошади, получил новое приказание "ехать тотчас к тому пункту, где скрещивалось несколько дорог, и оттуда, выждав прибытия войск, направлять их согласно только что составленной им маршрутной карте".
Не смея ослушаться, Неводчиков отправился в путь, но, не доезжая и половины расстояния до указанного пункта, вследствие сильной усталости и позыва ко сну, съехал в сторону и лег в кусты, чтобы отдохнуть немного, приказав сопровождавшими его казакам "разбудить его, часа через два"; к этому же времени, как он полагал, должны были подойти и наши войска.
Неводчиков лег и заснул, а вслед за ним и спутники его, утомившиеся не менее его, заснули тоже.
Между тем, с рассветом войска уже выступили в поход и, дойдя до того пункта, где их должен был ожидать Неводчиков, остановились. Заметив, что колонна остановилась, дивизионный командир, начальник отряда, послал узнать "о причине остановки". Ему донесли, что "войска не знают, куда идти, так как долженствовавший направлять их топограф Неводчиков пропал бесследно".
После напрасных поисков, потеряв надежду найти Неводчикова, начальник отряда велел войсками двигаться наудачу. Случилось, то, что, впрочем, и должно было случиться. Артиллерия попала на неудобную и топкую дорогу и увязла; пехота вышла на сравнительно хорошую дорогу; что же касается кавалерии, то ей пришлось ехать по дороге, предназначавшейся, согласно маршрутной карте Неводчикова, для артиллерии, - дороге, отличавшейся твердым, каменистым грунтом и притом совершенно ровной, вследствие чего кавалерия ушла значительно вперед, оставив далеко за собой и пехоту и артиллерию.
Пока все это стало известным, пока артиллерии были послан приказ "вернуться назад и идти по другой дороге", пока приказание это было приведено в исполнение, время прошло, и предназначавшееся на этот день движение не пришлось исполнить. Главного же и единственного, как указывало донесение, виновника всей этой неудачи, Неводчикова, велено было, во что бы то ни стало, разыскать и немедленно представить отрядному командиру.
Солнце стояло уже высоко, когда Неводчиков проснулся. Он быстро поднялся. Спутники еще спали. Со стороны дороги доносился шум шагов, топот копыт, звон сабель и стук колес. Неводчиков сразу понял, что случилось. Растолкав казаков и велев им следовать за собой, он вскочил на лошадь и выехал на дорогу.
Здесь глазам его представилась картина невообразимой путаницы: одни части отряда продолжали двигаться вперед, согласно первому приказанию, другие возвращались обратно. На перекрестке, где сходились все четыре дороги, находился и отрядный командир. Увидав Неводчикова, он тотчас подскакал к нему и, не говоря ни слова, два раза ударил по лицу обнаженной саблей и рассёк левую щеку.
Объяснений от Неводчикова он не пожелал выслушать, а тут же объявил ему, что "он будет расстрелян". Вслед за этим, было сделано донесение главнокомандующему о причине замедления в движении отряда, причем на Неводчикова было указано, как на единственного виновника. Главнокомандующий положил резолюцию, чтобы "виновного подвергли расстрелянию".
"Трудно представить себе, - рассказывал нам Неводчиков, - что пережил я в эти дни с того момента, как мне объявили, что я буду расстрелян, но еще труднее передать то, что я пережил в те последние минуты, когда меня подвели к столбу, завязали глаза, и послышалась команда: зарядить ружья.
Я ни о чем собственно не мог тогда думать, я как-то смутно представлял себе весь ужас моего положения, на меня нашел какой-то столбняк, и я только ждал, что вот, вот сейчас раздастся последняя команда, еще один миг, и все будет кончено. Помню еще, что я читал про себя все молитвы, какие знал и какие пришли на память мне в эту минуту.
Не знаю, сколько времени провел я в таком томительном ожидании, но наконец, я устал ждать. Время шло, а последней, роковой для меня команды все еще не раздавалось. Что это могло значить? Сначала я подумал было, что меня нарочно хотят заставить испытать всю муку ожидания, и я действительно желал в эту минуту ускорить ужасный миг; но вдруг новая, неожиданная мысль быстрее молнии озарила меня.
А что, подумал я, если, и мне самому страшно захотелось поверить этому, что если этот ужасный миг никогда не наступит? Что если я останусь жить? Мысль эта так поразила меня, что я едва мог сдерживать охватившее меня волненье. Проходили еще минуты, а команды все нет и нет.
Я начинал дышать свободнее, чувствовал, как сильно, учащенно забилось мое сердце, и меня вдруг охватило неизъяснимо-приятное сознание того, что я еще живу. Никогда, ни раньше, ни после, жизнь не казалась мне столь приятной, столь сладостной, дорогой, как именно в эти минуты. И странно, я делал все, чтоб отогнать от себя сомнение в возможности такого счастья, как жить, и мне нетрудно было делать это, ибо с каждым новым мигом, который мне дарили, моя уверенность, моя надежда возрастали.
Но как долго тянулись эти минуты! Наконец, вдали послышался топот быстро скачущей лошади. Мое сердце вдруг забилось сразу так сильно, что казалось готово было выскочить, я слышал явственно каждый удар этого учащённого биения. Не знаю почему, но моя надежда вдруг вся сосредоточилась на этом неизвестном всаднике, я был убеждён, непоколебимо уверен, что он везет мою участь.
Стук копыт доносился между тем все слышней и слышней, наконец, сразу прекратился. Я напрягал весь мой слух, но напрасно: ни один звук, казалось, не доходил до меня. Я почувствовал, как учащенно бившееся мое сердце вдруг замерло. Прошла минута, другая; потом я услыхал шум приближающихся шагов, еще миг и с меня сняли повязку и объявили, что "я прощен".
Не могу выразить, что испытал я, увидав снова живые лица, голубое, безоблачное небо над собой, почувствовав, что я тут, жив, невредим, и что все это не сон, а действительность. Мне говорили что-то, но я не слыхал, или, вернее, не понимал того, что говорили вокруг меня. Я начал было приходить в себя, но вдруг силы оставили меня, и я упал бы без чувств на землю, если бы меня не поддержали... Когда я пришел в себя, мне объявили, что, действительно, ждали отмены приказания и потому медлили приводить его в исполнение.
Приезжавший был адъютант главнокомандующего, объявивший, что главнокомандующий возвращает мне жизнь и желает лично видеть и выслушать мои объяснения".
На другой, или на третий день после этого, Неводчиков был представлен главнокомандующему (И. И. Дибич). Последний подробно расспросил его о том, как было дело, осведомился насчет полученного им на левой щеке шрама и узнав, что Неводчикову 19 лет, заменил прежний суровый приговор разжалованием в рядовые, с тем, чтобы "Неводчиков был вызываем первым во всех случаях, когда потребуются охотники для какого либо опасного предприятия". Вместе с тем Неводчиков был переведен в другой отряд (1829).
Отряд, в котором теперь состоял Неводчиков, приближался к Дунаю и скоро достиг левого берега, где и остановился. Это было как раз против Туртукая. Не зная, находятся ли в самом Туртукае или его окрестностях турецкие войска, и какова в этом случае их численность, начальство распорядилось вызвать охотников, которые бы переправились на тот берег и доставили все необходимые сведения.
Главное руководство действиями партии охотников было возложено на Неводчикова, как опытного в подобного рода экспедициях.
Когда явились охотники, Неводчиков немедленно приступил к сборам и, выпросив себе в помощь еще трех барабанщиков, в ту же ночь в лодке переправился на тот берег. Никем не замеченные, они благополучно пристали к берегу несколько верст ниже Туртукая и здесь прождали в камышах до рассвета. Наутро, чуть только стало светать, они осторожно двинулись в путь, направляясь к Туртукаю.
Оказалось, что в самом Туртукае нет никого. Когда это сделалось известным, Неводчиков приказал трем барабанщикам "подвести лодку к Туртукаю и самим остаться в лодке и ожидать возвращения его и его товарищей". С остальными Неводчиков вышел из Туртукая, затем велел всем разбрестись поодиночке, идти в различных направлениях и, выследив неприятеля, постараться определить его численность.
Оставшись один, Неводчиков, соблюдая все меры предосторожности, бесшумно, но быстро стал подвигаться вперед. Скоро он наткнулся на турецкие аванпосты и остановился. Заметив, спустя некоторое время, что здесь никто не ожидает внезапного появления неприятеля, и что турки обнаруживают полнейшую беспечность в этом отношении, Неводчиков, сделав большой обход, выбрал, как ему казалось, командовавшую над всей этой местностью возвышенность и так же осторожно, как раньше, поднялся на нее.
Когда Неводчиков достиг самой высокой точки этой возвышенности, он бросил взгляд на расстилавшуюся перед ним равнину. Он не ошибся: перед ним, как на ладони, лежали два турецких лагеря, невдалеке один от другого. Не теряя ни минуты, Неводчиков вытащил из кармана клочок бумаги и карандаш, в одну секунду набросал весь план расположения неприятельских сил и обозначил точное количество турецких батальонов. Едва он успел набросать план, как в турецком лагере подняли тревогу: очевидно, заметили или Неводчикова, или кого-нибудь из его товарищей. Турецкая кавалерия на рысях бросилась в разные стороны.
Когда Неводчиков прибежал в Туртукай, то нашел там только трех барабанщиков: остальные еще не возвращались. Зная, что турецкая кавалерия рыщет в окрестностях Туртукая и каждую минуту может наткнуться на его товарищей, взять их в плен и, наконец, войти в крепость, Неводчиков решился на отчаянное средство, которое, впрочем, было обдумано им заранее, а именно, расставив барабанщиков в трех различных пунктах, он велел им бить зорю.
Результаты не замедлили себя обнаружить. Как только раздался барабанный бой, турецкая кавалерия поспешно отошла назад; товарищи Неводчикова немедленно вернулись обратно в Туртукай. Когда все оказались налицо, Неводчиков приказал как можно скорее бежать к берегу, где была спрятана лодка, и отчаливать обратно. Между тем, турецкие лазутчики, увидев, что в Туртукае, кроме самого Неводчикова, трех барабанщиков и нескольких их товарищей, нет никого, донесли об этом своим.
Кавалерия понеслась к берегу, желая настичь беглецов, но было уже поздно: осыпаемая градом пуль кучка храбрецов была на средине Дуная. Когда Неводчиков представил план обоих турецких лагерей с точным обозначением неприятельских сил и описал подробно весь ход дела, сделано было новое донесение главнокомандующему.
Последний пожелал выслушать лично Неводчикова и вслед за этим поздравил его георгиевским кавалером, с возвращением ему звания топографа и унтер-офицера, с позволением занять свое прежнее служебное место, и, кроме того, приказал вычеркнуть из формуляра его прежнюю вину.