— Сын, я это не для того, чтобы тебя обидеть, — отец вложил в голос всю мягкость, на которую только был способен. Мне захотелось орать. — Просто я разбираюсь в этом. И, мне правда жаль, но не каждому дано быть по-настоящему талантливым. А если не по-настоящему, то зачем? Влад?
Твой секрет (10)
— Ты меня хорошо понял? В четверг после школы сразу домой. Никаких гулянок и прочих глупостей.
— Пап, в четверг у меня игра.
— Твой брат – занятой человек, — в сотый раз напомнил отец. — И приезжает он, между прочим, по твою душу. Арсений хотел тебя обрадовать сам, ну да ладно, скажу я. Ему в фирме помощник нужен, пока подработка на лето. Арсений предлагает тебе шанс, который бы многие схватили обеими руками, не думая. Это не просто подработка – это старт. Сможешь понять, как там у юристов всё устроено, чтобы потом не выглядеть немощным лопухом. А то и знакомства полезные заведешь, в жизни пригодится.
— Игра! — я громко перебил отца, мой голос эхом разнесся по темному коридору. — На меня люди рассчитывают. Я не могу подвести их. Мы тренировались месяц, готовились к матчу! Это для меня важно.
Из динамика донесся возмущенный вопль отца:
— Я ему про будущее, а он хочет играть! Когда ты уже повзрослеешь, Влад?
— Мое будущее – это футбол, — дрожащим голосом сказал я, сжимая айфон в руке и прижимаясь взмокшим лбом к холодном стене.
Конечно, давать слабину было нельзя. Отец такого не прощает.
— Не хотел я тебе этого говорить, но, видимо, придется. Ты прав, для некоторых футбол – это призвание. Люди этим живут, строят карьеру, получают травмы – страшные, на всю жизнь! – но продолжают бороться, идут до конца. Сквозь слезы, боль и пот. Таких бойцов единицы.
Вслушиваясь в слова отца, я почувствовал, как замирает сердце – впервые папа меня понял. Впервые осознал всю серьезность, с которой я иду к цели.
Однако всколыхнувшаяся в груди надежда налетела на огромный айсберг, когда он добавил:
— Ты – не из их числа.
Внутри что-то оборвалось. Мое тело вдруг ослабло, и я осел на пол. Перед глазами заплясали разноцветные точки.
— Сын, я это не для того, чтобы тебя обидеть, — отец вложил в голос всю мягкость, на которую только был способен. Мне захотелось орать. — Просто я разбираюсь в этом. И, мне правда жаль, но не каждому дано быть по-настоящему талантливым. А если не по-настоящему, то зачем? Влад?
Я не мог говорить. И слушать его больше не мог. Папа говорил всякое о моей мечте, часто выражался резко и некрасиво, но я с этим мирился, это даже вдохновляло больше тренироваться, ни секунды не жалеть себя, быть лучше, лучше всех.
Но сегодня он впервые назвал меня бесталанным. И, что самое паршивое, он действительно в этом разбирался.
Дрожащими пальцами я далеко не с первой попытки смог завершить вызов. А потом отпустил себя. Орал ли я? Плакал ли? Выл? Рыдал в полный голос? Точно не могу сказать, возможно, всё вместе. На какое-то время я выпал из этой реальности, и попал в другую – в темную, тягучую, засасывающую меня всё глубже. Жалость к себе смешалась с детской обидой на весь мир, с несправедливостью, с ощущением, что меня никто не понимает. Я выпил весь этот мерзкий коктейль до дна, и он осел шершавым булыжником на дне желудка.
И тогда я ожил. К счастью, накрыло меня где-то в темном коридоре проклятого музея. Этот момент можно оставить позади, ведь я никогда не вернусь сюда, и ничто мне не напомнит о беззащитном ребенке, живущем внутри меня.
Поднявшись с колен и утерев мокрые щеки ладонями, я развернулся, чтобы вернуться к классу. И увидел девчонку. Она пялилась на меня огромными глазами, приоткрыв рот и вытянувшись в струну.
— Я никому не скажу, — пролепетала она, и я тут же возненавидел ее.
***
Алина Воробьева. Таких в школе немеряно. Стадо.
Безвольная, зашуганная, с низкой самооценкой. Никакой индивидуальности. Одежду, конечно же, выбирает мама – минимум открытого тела. Повезло, что мое фиаско увидела именно такая особь. Вот, если бы на ее месте оказалась синеволосая подружка, было бы гораздо хуже. От таких не знаешь, что ожидать, а Воробьева предсказуема, как утренний звонок будильника.
Тихая, незаметная – она не из тех, кто разносит слухи и сплетничает по углам. Скорее всего, постарается забыть о моем позоре, как будто ничего и не видела. От воспоминания о том, как низко я пал, начало стучать в висках, а кулаки сжались сами по себе. Всё же за Воробьевой надо понаблюдать. Хочется верить, что я прав, но, как показывает практика, тихони бывают куда опаснее, чем самые чумовые девчонки. Надеюсь, это не тот случай, но держать ее в поле зрения всё равно стоит.
До скрежета в зубах занудная экскурсия наконец-то закончилась. Школьники радостно вывалились из музея и заспешили к автобусу. Ни на секунду не выпуская Воробьеву из вида, шагал за ней, держась на расстоянии. Отметил, что она действительно похожа на воробья. Но не на веселого, щебечущего на ветке, а на заторможенного – коричневого и пушистого, иногда дерганого и юркого, но по большой части – полудохлого, бьющегося в агонии.
«Думает обо мне, — пришло в голову. — Не может забыть».
Она уселась у окна и тут же зачем-то нагнулась, принялась шарить рукой под сиденьем, почти совсем под него забралась, как будто хотела стать еще более незаметной. Невидимой.
Недолго думая, упал на соседнее место и стал ждать.
— Черт! — выпалила она, наконец выпрямившись и уставившись на меня.
— Почти.
Она напряглась и вжалась в спинку сиденья. Так и просидела всю дорогу. Периодически бросал на нее косые взгляды, но она так и не осмелилась посмотреть в ответ. Нет, она точно не выдаст меня. Слишком меня боится. И пусть.
Не знаю, глядя на ее ладони, лежащие поверх сомкнутых коленей, мне вдруг захотелось раздраконить ее. Приспичило добыть огонь, почувствовал себя Прометеем. Захотелось, чтобы она доказала мне, что живая. Что под слоями страха и неуверенности где-то там в глубине теплится еле уловимое пламя.
Когда автобус остановился, притворился спящим. Решил посмотреть, что будет делать. Позовет? Дотронется? Хотя бы покашляет?
Ни то, ни другое, ни третье. Как я уже говорил, никакой искры. Если она и была – фитиль догорел и с пшиком потух. Бракованный фейерверк.
Воробьева выбрала самый легкий вариант – пролезть мимо меня. Однако на середине пути вдруг передумала и плюхнулась ко мне на колени.
Обожгло. По венам потекла лава. На лбу мигом выступила испарина. Воробьева и не думала вставать, просто замерла. Мне потребовалась секунда, чтобы совладать с собой и сказать, вдыхая умопомрачительный аромат ее пушистых волос:
— А с виду такая скромная.
— Я не… Я просто… Как его… — смешно залепетала она.
Положил руки на ее тонкую талию и поставил Воробьеву на ноги. Она оказалась легкой, как пушинка. Повернулась ко мне лицом, на ее щеках выступил румянец. Мои губы сами по себе растянулись в улыбке. Что вообще произошло сейчас?
Я капец как ошибся. Она отличалась от других. Хотя бы потому, что, глядя на нее, я лыбился, как дурак.
— Лети, Воробушек, — сказал я и наконец смог взять под контроль лицевые мышцы, — пока не подстрелили.
Алина тут же выпорхнула из автобуса, а я так и остался сидеть, глядя в окно на то, как она убегает.