Продолжение воспоминаний Юрия Карловича Арнольда
Отец мой (Карл Иванович Арнольд) решил, наконец, чтобы дальнейшее мое образование продолжало быть классическим, потому я и был отправлен в Дерптский университет. В марте 1823 года я благополучно прибыл в Дерпт и был принят, благодаря основательной ваккербартсруской подготовке в "кварту", то есть, предпоследний, 4 класс, подготовительной дерптской гимназии.
10-го ноября 1824 года получены были в Дерпте первые, не вполне ясные еще вести, о страшном, 7-го числа, наводнении в Петербурге, которые сильно меня перепугали, потому что родители мои в то время жили против нового Адмиралтейства, на Мойке, на углу Английского проспекта, а по распространившимся слухам, эта сторона значительно пострадала.
Дня через два или три, наконец, появился в Дерпте номер "St.-Petersburger Deutsche Zeitung" (Санкт-Петербургская немецкая газета) с подробным описанием наводнения, да и сам я получил письмо от старшего брата Александра.
"Из Мойки, писал он, около обеденного времени, т. е. в 4-м часу дня, на наш двор и в сад начала быстро приливать вода и поднималась все выше и выше, так что часа через два дошла почти уже до балкона второго этажа. Из соседства притащились к нам несколько семейств со своими пожитками.
Отец вовремя еще успел приехать из дворца, но колеса коляски до половины катились в волнах. Отпряженных лошадей, кучер, втащил вверх по парадной лестнице на площадку у входа в квартиру".
Брат Александр, будучи задержанным в департаменте, вместе с другими чиновниками, живущими вблизи Офицерской и Екатерингофского проспекта, добыл себе лодку, из которой и высадился он на балкон нашего дома. Чтобы впустить его, пришлось выставить внутреннюю, зимнюю раму балконной двери.
Сын же дяди Шпальте, Егор Густавович, сослуживец Александра, живший у отца, который пользовался помещением в здании государственного банка, по набережной Екатерининского канала, нанял извозчика с дрожками малого калибра, т. е. с так называемой "гитарой". Пока он доехал по Невскому проспекту до Казанского моста, все более и более прибывавшая вода принудила его и возницу подняться и держаться на ногах.
Когда же они повернули направо, вдоль набережной канала, то им пришлось уже встать на самое сидение, поддерживая друг друга. В таком-то положении дотащились они шагом до банковского здания, выходящего в переулок, который ведет на Садовую, и встали под одно из окон квартиры.
Тут молодой Шпальте постучал в окно. Услыхав стук, отец отворил форточку и помог сыну влезть через нее. Извозчик же погнал лошадку, сказав, что "надеется добраться до Измайловских казарм на свою квартиру".
По случаю предстоявшего, в день 18-го декабря 1825 года, одного экстренного семейного празднества, отец мой, через профессора Паррота, заранее исходатайствовал мне от директора гимназии дозволение выехать на рождественские праздники, гораздо раньше, обыкновенного отпускного срока.
Положено мне было отправиться 12-го декабря, и так как разрешение последовало уже в половине ноября, то я с нетерпением считал истекающие дни и часы до ожидаемого отъезда. В самое это время, в исходе почти уже ноября, пришла совершенно неожиданная, печальная весть, что Государь Император Александр Павлович скончался в Таганроге 19 числа.
Тотчас же по всем церквам были отслужены панихиды, а на другой день все профессора университета и учителя гимназии, а также и всех прочих училищ, состоявшие в русском подданстве, собрались в большом актовом зале университета для принесения "верноподданнической присяги новому Государю Императору, бывшему великому князю цесаревичу, Константину Павловичу".
Приказание это, как тогда все говорили, последовало от правительствующего сената, по распоряжению молодого великого князя Николая Павловича, который, за отсутствием в Петербурге нового Государя Императора, имевшего дотоле, в качестве наместника царства Польского, постоянное свое местопребывание в Варшаве, принял за него начальство в столице.
Сам же великий князь, по общему рассказу, тотчас, по получении вести о кончине Государя Императора Александра I, был первым, который присягнул в верноподданстве старшему августейшему своему брату-цесаревичу.
Внезапная кончина столь боготворимого своими подданными Царя, конечно, повергла всех в неописуемое глубокое горевание, но никому и в голову не пришло, что принесенная, по общему, всей Россией тогда предполагаемому, "законному порядку наследия престола", присяга была преждевременна, и что она будет "отвергнута самим Цесаревичем".
Всюду царили полнейшее спокойствие и обычный общественный порядок. Итак, ничто не препятствовало мне отправиться домой, как предположено было, в день 12-го декабря, так что, 13-го декабря 1825 года, к вечеру, я был уже в объятьях своих родных.
На другое утро, встав в 9 часов, мы услышали от поднявшейся уже, против своего обычая, матушки, что ночью, к отцу прискакал курьер с приказанием "прибыть ровно к 9-ти часам в придворную контору, в парадной форме, для присяги на верноподданство новому уже Государю Императору Николаю Павловичу, так как великий князь цесаревич Константин Павлович отказался от наследия престола".
Все это было так ясно и естественно, что не было никакого, хотя бы и малейшего повода, для какого-либо душевного беспокойства. А потому матушка без всякого сопротивления разрешила мне ехать к бабушке на Васильевский остров. Туда извозчик повез меня через Неву (против 9-й линии).
У бабушки я встретил Егора Шпальте, с которым мы вместе в 1-м часу и отправились навестить мою замужнюю сестру Амалию, жившую на Гороховой улице, между Адмиралтейской площадью и Малой Морской.
Дорога туда нам предстояла, через существовавший в то время Исаакиевский мост, мимо Сенатского здания и монумента Петра Великого. Когда мы доехали почти уже к концу моста, мы наткнулись на стоявший тут пост солдат, которые нас дальше не пустили.
"Нельзя!" да и только, без дальнейших объяснений.
- Да нам неподалечку, в Гороховую! - возразили мы.
- Сказано: нельзя! - отвечал старый унтер-офицер, не велено!
- Да как же быть-то нам? - спрашивали мы: - ведь совсем близко!
- Нельзя!
Тут мы заметили, что пешеходов не задерживают. Мы снова адресовались к унтеру:
- А пешком дозволено пройти?
- Пешком ничего, пешком можно!
Нечего было делать: отпустили мы извозчика и пошли пешком. Хотя вся эта случившаяся с нами процедура крайне озадачила Егора Шпальте и меня, хотя мы вообще никак не могли себе объяснить, с какой это стати собрались полки, именно в этом месте, тогда как (по объяснению Шпальте) недель около двух тому назад, все гвардейские части, присягали в своих казармах, но мы все еще были далеко от настоящей догадки (здесь восстание декабристов).
Между тем, сколько мы ни торопились, а движение вперед становилось все труднее: с площади около монумента и тянувшейся вокруг строившегося Исаакиевского собора дощатой ограды, набегали, все более и все гуще толпы народа. Вместо того, чтобы нам, хоть как-нибудь выйти на площадь против Вознесенского проспекта, волны этого людского океана, в котором бушевало верно, уже несколько тысяч голов, теснили нас все ближе и ближе к самому зданию Адмиралтейства.
Я обеими руками прицепился к левой руке Шпальте, который года на четыре был старше меня. "Протеснимся-ка уж лучше к воротам Адмиралтейства; там все-таки свободнее", предложил мой спутник. И начали мы дружным натиском пропихиваться, так, что, наконец, достигли самой стены здания, как раз под левую из двух ниш с "атлантами".
Тут вздохнули мы уже посвободнее и стали оглядывать стоящих вблизи: это большей частью были люди среднего сословия, в общеевропейской одежде, да кой-какие лица в лисьих тулупах, со смирными, хотя и со столь же испуганными, тревожными физиономиями, как и все мы прочие. Видно было, что это либо лавочники, либо ремесленники.
Как раз около нас, прижавшись друг к другу, стояла группа из трех лиц такого типа: седовласый старик, молодец лет 30-ти и молодая женщина.
С Сенатской площади неслись неистовые, буйные крики, что это именно кричали, нельзя было хорошенько разобрать.
- Дедушка, а дедушка! Почтеннейший! - обратился Шпальте к старику: - что это они орут? Что все это значит?
- Да вот давеча, - сообщил старик, - как мы вон там, около мунаминта-то проходили, московцы (здесь Московский лейб-гвардии полк) баили (здесь "говорили"), будто хотят обидеть Государя, кому намеднись мы присягнули, корону, значит, Богом данную, отнять у него. Вот они и кричат "ура Константину Павловичу": допущать его, до обиды-то, им нежелательно.
- Да это все ложь, - рассердился Шпальте: Цесаревич сам отказался; письмо с курьером Сенату прислал прошлой ночью.
- Так-то, так, милый господин! И сам батюшка митрополит им то же самое говорил, и генерал-губернатор наш, граф Милорадович, да подит-ка, не верят! И высокопреосвященнейшего напугали, едва успел уйти к собору. А бедного Милорадовича-то так-таки уложили. Я сам видел, как он с лошади-то упал.
- Да баили еще, - вмешался тут молодец, искоса нас оглядывая, - что Государь-то Константин Павлович с аршавской своей-то с гвардией сюда идет расправу творить, и что уж он у Пулкова.
- И супруга ихняя тоже с ними, - прибавила робко молодая женщина.
- Да-с! точно-с и супруга Государева, - уже оживленнее сказал молодой парень; вот почему солдатики те и кричат, кто Константин, а кто и Конституция!
- Как конституция? - воскликнул Шпальте: да это вовсе не то значит!
- Нет, господин милый! Это, должно быть, точно есть имя такое-то, значит Государева супруга!
Вдруг с левой стороны, на Дворцовой площади раздалось громогласное "ура!".
В первый момент мы со Шпальте вздрогнули; но это "ура" звучало совершенно другим тоном: оно звучало светло, тепло, радостно! Из любопытства мы взлезли в находящуюся над нами нишу и присели около статуи "атланта". Голые стволы деревьев на бульваре не мешали, и через головы стоявшего внизу народа все-таки довольно ясно можно было видеть, что происходило на плацу.
Видны были войска, отчасти в мундирах, отчасти в шинелях, расставленные близ дворца и вдоль бульвара и около угла Невского проспекта, а посередине масса толпившегося народа, между которой выдавались треугольные шляпы с белыми султанами. Крики ура повторялись несколько раз, и каждый раз, вместе с тем, замечалось "живое движение" в упомянутой толпе, посредине Дворцовой площади.
На другой день ходила молва о том, что "молодой Царь целовался там с окружавшим его добрым народом". Потом вся эта масса граждан исчезла из глаз и видны были только густые ряды солдат, а в середине юный монарх, окруженный генералами. Вскоре затем Император показался верхом, а около него еще несколько лиц, также на лошадях, и все они медленно направлялись вперед к Сенатской площади.
Там, в это время, тоже оказалась перемена: около забора строившегося храма, теснилась "густая масса самого чёрного народа", судя по одежде на фигурах, а впереди их волновались в беспорядке шеренги солдат, которых вначале там не видно было. Внизу, под нами, находившиеся, как и мы, "невольные зрители" говорили, что это вновь прибыли роты Гвардейского экипажа.
Против нас же, вдали, по Гороховой улице и по Вознесенскому проспекту, показались новые отряды пехоты. Император Николай Павлович со свитой, частью верхом, частью пешком, тем временем все понемногу подвигался и уже поравнялся со зданием Губернского правления, как вдруг, остановившись со всей своей свитой, посторонился, а мимо него промаршировала рота солдат, которая направилась к мятежникам около Петровского монумента и там, встав, повернулась лицом к той стороне, где стоял Государь Император.
Вслед за тем, послышались по всей линии бунтовщиков, дикие крики: "ура Константину!" а где и "ура Конституции!". Это всех нас озадачило.
Император же Николай Павлович, как будто ничего особенного не было, подвигался спокойно все дальше вперед, и поравнялся уже почти с домом князя Лобанова, когда прибыли на плац подошедшие из Гороховой и с Синего моста войска. Государь подъехал к ним и что-то им сказал, на что солдаты ответили восторженным "ура!".
Император во главе их подвинулся еще более вперед, почти вплоть до линии мятежников, и что-то говорил последним, а потом, когда со стороны их повторялись все те же безумные крики, то повернул лошадь и медленно отъехал немного назад. Около Лобанова дома и позади забора храма св. Исаакия показались эскадроны Конной гвардии.
Последовавших затем моментов, в подробностях, ныне уже не помню, но очень твердо осталось в моей памяти, что я видел: как стоявшие на Адмиралтейской площади верные части гвардии и подъехавшая, между тем артиллерия начали действовать, а молодой царь два раза еще приблизившись к мятежникам, их увещевал.
Не раньше, как после третьего увещевания, когда раздававшиеся в ответ буйные крики сопровождались даже ружейными выстрелами, Государь, возвратившись за колонны верных защитников священных его прав, уступил настоятельным требованиям своих генералов, как потом все находившиеся тогда около Императора лица подтвердили, разрешил наступательные действия.
Все эти свидетели рассказывали, что им больно и тяжко было видеть на лице Государя выражение сильнейшей борьбы его души, между требованиями государственного рассудка и влечением любвеобильного сердца.
Двинулась, наконец, гвардейская артиллерия вперед и выстрелила в толпу мятежников. Но этот залп произвел незначительное смятение между бунтовщиками; зато, к несчастью, он крайне напугал стоявший на бульваре народ.
Вся эта бесчисленная масса людей, с криками и воплями, разом быстро отхлынула назад к самой стене адмиралтейского здания, причем (как потом говорили) многие, в особенности женщины и дети, сильно пострадали от давки и топтания ног. Позже объяснилось, что этот залп был пущен холостыми зарядами.
Не почувствовав на себе никакого вреда, бунтовщики начали еще свирепее стрелять из ружей; но так как, все-таки между ними произошло смятение вообще, следовательно и должного порядка, очевидно, уже не было, то и стреляли без определительной команды, лишь бы отстреливаться, не очень-то разбирая куда именно.
Оттого-то немало от них шальных пуль попало в несчастный народ, теснившийся около стен адмиралтейства.
Тогда подскакали еще две другие артиллерийские батареи, да ближе еще к монументу Петра, и пустили в бунтовщиков залпы, настоящими уже зарядами, картечью; а вслед за тем со стороны Исаакиевского собора кавалерия (мне помнятся "белые" т. е. кирасирские мундиры) произвела атаку.
Потом последовало еще два залпа артиллерии. Мятежники обратились в бегство и старались спасаться, кто по набережной канала, у казарм Конной гвардии, кто по Галерной улице или по Английской набережной, и даже на Васильевский остров, по льду самой Невы.
Их преследовали еще двумя выстрелами, а в дальнейшую погоню за ними поскакала кавалерия, должно быть, конные пионеры, потому, что за исключением кавалергардов и Конной гвардии, в самом Петербурге, другие кавалерийские отряды, кроме означенных, не квартируют.
В 7-м часу все было покончено, и верные Государю войска расположились биваками на Петровской, Адмиралтейской и Дворцовой площадях, по Дворцовой набережной, по Невскому и Вознесенскому проспектам, да по Гороховой улице, до мостов через Мойку.
Лишь только установился кой-какой порядок, так мы с Шпальте поскорее дали тягу через Гороховую на Большую Морскую, а там далее побежали по набережной Мойки прямо домой, где я, к крайнему моему огорченно, нашел своих родителей в ужасной тревоге обо мне. Сам же отец приехал из дворца в 4-м еще часу, сделав не без труда крюк через Марсово поле и Большую Садовую.
Ночью я очень долго заснуть не мог: все вспоминал про "ужасы проведенных мною у Адмиралтейства 7 часов", и успокоился только, когда воссияла в памяти моей светло-величественная личность молодого героя Императора. И по сию пору горячо и глубоко живет эта память в сердце 80-летняго старца.