Марафон выяснения отношений
После триумфального всероссийского тура они вернулись домой и переполненные, и опустошённые. Отсыпались сутки. Марья похудела и осунулась за месяцы утомительных переездов и перелётов по бескрайним просторам родины. Романов перенёс все треволнения гораздо лучше и держался молодцом. Но он с тревогой взглядывал на свою жену и отчего-то тосковал.
Его глаза наполнялись печалью, когда он думал, что ему авансом отвалили слишком много счастья, и он должен усердно отрабатывать этот аванс, иначе столь сладкие коврижки у него отберут.
Премьерский пост дался Романову легко, потому что рядом был Андрей Огнев, который решал за него все вопросы и тащил на себе этот воз. Впереди маячила насыщенная под завязку президентская предвыборная кампания.
Он посоветовался с Королёвым и решил аккуратно отстранить Марью от наиболее интенсивных этапов этой гонки. Не дать передохнуть, а вообще отрезать от политики. Она, конечно же, учувствовала это и –самоустранилась. Стала уединяться, дичиться и забиваться в дальние углы. Романов это с благодарностью оценил: Марья – умничка и делает всё, чтобы муж не тратил время и силы на лишние уговоры.
Однако жизнь Романова отныне была расписана по минутам. Эта перегруженная занятость донельзя урезала их общение. Он находился в гуще дел и событий и незаметно перестал замечать её в толчее. Золотой одуванчик изредка мелькал где-то в скоплении людей, и это его грело. А большего ему и не надо было. Илья Муромец проснулся в нём окончательно и заработал всеми своими мускулами, извилинами и фибрами.
Он переселился в новое жилище в правительственном квартале, куда стал приезжать ближе к ночи для мертвецки беспробудного сна. Поездки совершались уже без Марьи. Кругом было достаточно молодых, хорошо одетых и услужливых помощниц и референток, что в любом мужчине поддерживает искру и тонус.
День летел за днём, недели сменяли месяцы, год промчался галопом. И внезапно он понял, что Марьи рядом давно нет, а он этого как-то и не заметил.
«Но ведь она именно этого и добивалась!» – вдруг со злобой подумал он. Его секретари регулярно звонили в "Сосны" и узнавали, как там супруга кандидата и дети. “У них всё хорошо”, – докладывали ему до или после очередной летучки, брифинга, совещания, интервью и выступления на митинге, собрании, заседании.
Перед Новым годом он приехал домой с горой подарков. Помощники минут десять вносили их в прихожую и передавали Зае и Антонычу.
В зале стояла ёлка, но эта гора не поместилась бы под ней, и Романов просто скомандовал семейству: «Вперёд, цыплята! Налетай и расхватывай!».
Ребятишки бросились на штурм картонок, ящичков, коробочек и корзинок, и дом наполнился радостными вскриками. Марья смотрела на это столпотворение не то чтобы отстранённо, а как-то даже робко. Ей никто ничего подобного в детстве не дарил, и она не знала, как реагировать.
Она помогла мальчикам переодеться в медвежат и волчат, что привело отца в восторженное буйнопомешательство. Марфинька на этот вечер превратилась в прелестную снежинку. Отец умилился, взял её на руки и закружил по гостиной.
Стол был накрыт, собрались все домочадцы, и едва успели налить шампанское в бокалы, как в телеке появился Сам и начал толкать речь, ну а затем последовал бой курантов. Все чокнулись и выпили. Марья сразу же после поздравлений пошла вместе с уставшим, полусонным потомством в детскую. Проследила, чтобы романята умыли свои перемазанные шоколадом мордашки, всех перекрестила, и они уснули, где кого настиг Морфей. Старшие – на кроватях, младшие – где прихватило.
Она взяла Елисея на руки и понесла в колыбельку. Явился Романов и помог с Ваней. Постоял возле каждого чада, поправил одеялки. Марья оцепенело замерла у двери, не решаясь выйти. Он подошёл, взял её за руку и шёпотом спросил:
– Ты меня разлюбила?
– А ты меня?
– Я первый спросил.
Марья стала совсем ватной. Больше всего на свете ей сейчас хотелось исчезнуть, чтобы не объясняться с ним. Он подождал и в полный голос обиженно констатировал:
– Ага, молчание – знак согласия. Вот, значит, как. Вот это новость! Сбагрила меня из дома, а сама взяла и разлюбила.
Он потоптался на месте, снова поправил детям подушки и одеяла и ушёл. Марья легла спать на ковре в детской, подложив под голову мишку. Поплакала и уснула. Через час он волоком потащил её в спальню и усадил на кровать. Был донельзя раздражённый.
– Ничего не понимаю. Муж приехал после долгой разлуки, а его вместо тропического зноя встречает вечная мерзлота! Можно хотя бы объяснить, в чём дело? Или ты разговаривать разучилась?
Она отвернулась. Сдавленно сказала:
– Мне надо по нужде.
– Иди!
– Спасибо.
Он лёг, закрыл глаза и стал ждать, а она на цыпочках выскользнула за дверь, побежала в дальнюю комнату, оделась там в бабушкину шубу и её толстый шерстяной платок, сунула ноги в пимы и так же тихонечко посеменила к выходу.
Романов поймал её уже на крыльце и тычками в спину затолкал в дом. Шмякнул на диван и стал трясти, как грушу. Он был в ярости. Сел рядом и стал раскачиваться, усмиряя дыхание. Потом зловеще сказал:
– Сейчас ты отнесёшь бабушкины вещи и вернёшься. И мы спокойно всё обсудим.
Марья сползла с дивана, сняла шубу, платок, валенки и отнесла их туда, где взяла. Но не вернулась. Он пошёл в дальнюю комнату. Окно было – нараспашку. Она удрала.
«Вот же ж змеюка! Уползла!», – подумал он и, закрыв окно, принялся думать. Вдруг ему стало всё равно. Он вызвал машину и уехал.
В тот праздничный день в своей роскошной квартире в правительственном квартале он бесился в абсолютном одиночестве. Расшвырял всё, что мирно лежало и стояло на разных местах. Потом угомонился и включил разум.
Порылся во внутреннем своём хранилище и достал один из золотых кирпичиков народной любви и сразу вспомнил, кому он этой любовью обязан. Угодно ли Богу такое его бульканье и клокотание? Задал себе вопрос: ведь есть же объяснение? Стал перебирать варианты и прозревать.
Она обиделась за невнимание к нему? Но ведь прекрасно знает, что он перегружен. А курьеры регулярно доставляли в дом продукты, одежду, обувь, всё нужное в хозяйстве.
Охладела к нему? Влюбилась в другого? Такого в принципе быть не может! Тогда бы, наоборот, юлила и подлизывалась бы. Ревнует его к кому-то или ко всем? Да нет же, это не про неё. Да, они не виделись много-много месяцев. Ну а как же жёны моряков и фронтовиков, уходивших на годы?
Она взращивает в нём ненависть к себе? С какой целью? Готовится исчезнуть из его жизни и вызывает в нём злость, чтобы смягчить ему боль потери? Вот же он дурак! Надо срочно эту догадку проверить.
Не раздеваясь, Романов улёгся на диван, подложил руку под голову и уснул. Продрал глаза в полдень.
Ему не хотелось отрывать водителя и охрану от праздничного стола, поэтому сам сел за руль и покатил по пустынному городу. Люди отсыпались после ночи безумств. «Не зря новогоднюю ночь называют самой безнравственной и грешной, – сказал он вслух. – Вот и я себя показал полным чурбаном».
Романов дежурно, вымученной улыбкой ответил на поздравления рябят на КПП и пошёл в дом. Там было тихо и пусто. Видимо, гуляют возле озера, догадался он. В холодильнике нашёл еду, поклевал. Пошёл в спальню. Панорамные окна были плотно зашторены, ни лучика света не проникало сквозь них.
Ему стало всё немило. Её ноутбук стоял открытым. Кликнул по «Личному». Последняя запись: «Уже скоро!» И стишок: «Я гляжу в это дивное око, в эти звёздных ресниц опахала, если б знало оно, как мне плохо, то привет от Отца б передало».
В это время послышались шум открываемой двери, топот маленьких ног, звонкие голоса ребятни. Марья весело смеялась, Ванечка громко прокричал: «Мамотька, у тебя нос кьясный!».
Затем все разбежались, раскатились, как бильярдные шары. «Видимо, в игровую комнату погнали», – лежал и гадал Романов. У него не было сил встать. Он лежал и ждал, что будет дальше. Придёт или нет? Его пальто она не могла не увидеть на входе.
Марья понесла маленького Елисея в детскую. Через пару часов, накормленные, умаявшиеся мелкие Романовы уже спали. Никого в доме, кроме семейства, не было. Всех отпустила праздновать, а бабушку – к её коту, подумал глава. Наконец, дверь в спальню открылась, и она вошла. Свет не стала зажигать, прилегла на самый край кровати и сразу затихла.
Романов лежал с открытыми глазами, полными слёз, и думал, что всё происходящее – это какой-то дурной сон. Потом придвинулся к ней, протянул руку и потрогал её. Она чуть шевельнулась. Он позвал:
– Марья.
– А?
– Прости меня.
Ответила через минуту:
– А ты меня.
– Объясни тупому, что происходит?
– Бесполезно.
– Что я сделал не так? Можешь хотя бы повернуться ко мне лицом?
– Мне так лучше.
Тогда он перекатил её к себе поближе.
– У меня нет клещей, чтобы силой вытянуть из тебя, за что ты на меня надулась? Я всё сделал, как вы там за моей спиной решили!! Разве не так? Я оторвался от тебя и стал служить нашей любимой стране. Каждая минута расписана, и теперь я раб протокола, а не твой. Ты ревнуешь меня к новой должности? Или что?
– Свят, у меня нет ни сил, ни желания, ни слов объясняться. Просто мы стали чужими. Ты стал. А я вроде не возражаю. Так чего тебе ещё? Виснуть на тебе не собираюсь. Живи как и с кем хочешь.
– Ага, неожиданно! Вот уж никогда бы не подумал, что ты способна на ревность. Думаешь, у меня новая баба?
– Весь этот год мне было одиноко и больно. Если ты кого-то завёл, лучше сразу расстанемся по-хорошему, без скандала.
– Мне интересно, и куда ты пойдешь? Что будешь делать?
– А мне не-ин-те-ресно, как сложится твоя дальнейшая судьба. Просто разойдёмся. Меня ждут в другом месте.
– Кто и где тебя ждёт, блаженная? – разозлился Романов.
– Тебе назвать имя и точку на карте?
– Снюхалась с кем-то за моей спиной, гадюка подколодная, пока я впахивал!
– Так впахивал, что не находил три минуты на звонок жене. Ни привета, ни ответа!
– Ага, вот чего ты взбеленилась! Ну и где твоя хвалёная прозорливость? Да, я не выходил на прямую связь, потому что если бы услышал твой голосок или тем более узрел тебя по видезвонку, то бросил бы всё на фиг и прискакал к тебе. Я ведь тоже живой человек. И уже не отлепился бы от твоей юбки! А у меня график плотный, без зазоров – лезвие ножа не пролезет.
Он весь кипел от негодования.
– А насчёт того, что кто-то кого-то завёл, то я после работы еле до кровати доползал! Не хватало ещё драгоценные силы тратить на чужих тёток, когда дома меня ждёт родная жена! И не просто жена, а роскошная женщина, мечта многих мужчин, которая принадлежит мне одному! И я не променяю этот нектар ни на какой другой напиток! Нет, нет и нет! Марья, будь человеком, напряги память. Когда ты снималась в фильмах и рассекала по стране со своими сподвижниками, я, думаешь, не умирал от ревности? Ты с ними проводила сутки напролёт, ела и пила в их окружении, щебетала, хохотала, и они где-то неподалёку от твоего трейлера ночевали, сильные, самодостаточные и красивые самцы. Меня не было рядом, но я тебе доверял! Почему же ты мне не доверяешь? А-а, понял! Думаешь, что я не могу прожить без тудым-сюдым больше суток?
– Ты сам это сказал.
– Ну ты реально дурочка, Романова! Да, с тобой рядом я и дня не могу вытерпеть без этой радости. Понятно? Спроси у любого продвинутого психолога. Он тебе скажет, что есть такие прибабахнутые самцы, которые повёрнуты только на своей самке. На одной-единственной и больше никакой. Даже в мире природы такие экземпляры попадаются. Меня монахом называли до тебя! И меня уже не переделать! Я предан тебе каждым своим органом! А теперь можешь хотя бы прикоснуться к своему мужчине, который по тебе изголодался?
Он погладил её по шелковистым кудрям.
– Давай разговаривать, Маруня. Не держать в себе. Ты страшная гордячка! Фырк – и побежала, не разбирая дороги. Но такое воспринималось бы как что-то в порядке вещей, если бы ты была одна. А теперь у тебя муж и дети. И даже если бы, не дай Боже, у меня случилась бы с кем-то мутка, ты просто обязана была бы найти разлучницу и повыдёргивать ей космы, а не убегать в леса и на мосты и пытаться уйти в небытие.
Он придвинулся ещё ближе и приобнял её, но она была как замороженная.
Романов вздохнул и продолжил убалтывать.
– Знаешь, как мне надоела говорильня! Думал, хоть дома отдохну, помолчу, дам лицевым мышцам и мозговым извилинам расслабиться. А тут приходится напрягать их больше, чем на службе.
Он стал гладить её руку.
– Марья, милая, у тебя год назад была слишком насыщенная, под завязку утрамбованная жизнь. Беременности, роды, съёмки, контора, серьёзные должности, реформы. И вдруг этот бешеный ритм сменился полным штилем. Ты дома, в халате, в окружении деток. А разгон-то уже взят и скорость развита световая. И тут – резкий тормоз, и ты стукнулась лбом о такую вещь, как домашний очаг. Ну вот, докажи на деле, что женщина должна быть источником и хранительницей семейного тепла.
– Ты просто щелчком сбросил меня со своей орбиты. И сделал вид, что не заметил, – сказала она прерывающимся голосом.
– Это вынужденная мера. Ты даже не представляешь, сколько на меня свалилось работы! Каждый день по сто встреч, совещаний, распутываний миллионов проблем! Башка опухшая, глаза еле моргают, иногда не евши валишься спать, потому что без еды ничего не случится, а без сна точно загнёшься. Однако маховик уже раскручен, я не могу спрыгнуть. Слишком много на меня поставлено.
Марья закрыла ладонями уши. Он оторвал её руки от головы и завёл их за спину.
– А ты, мать, вместо поддержки, которую клятвенно обещала мне, подсовываешь подляну! Я ведь закрыл собой амбразуру! Ах, какое горе приключилось: скинул тебя со своей орбиты! Неужели ты не догоняешь, зачем? Чтобы уберечь тебя! Сама посуди, зачем нам двоим такой перегруз? Мотаться по стране без нормального сна и отдыха! Я мужик, Марья, ты забыла? А дома ты под усиленной охраной, и я за тебя и детей спокоен. Мне так легче.
Она хмыкнула.
– Ну прости, родная, что не звонил. Я знал, что у меня понимающая жена. А она оказалась ревнивицей похлеще меня! Знаю, ты по мне очень скучала. А уж как я по тебе скучал! Ягодка моя, давай уже мириться! Столько времени зря потеряли! Уже пошли бы на второй заход. А ты растрачиваешь нас на пустые рассусоливания.
Марья встряхнулась, лихорадочно ища, чем бы ещё его уколоть. Нашла.
– Ты стал агрессивным.
– А ты как хотела? Когда я неотлучно был рядом с тобой, то часть твоей доброты переходила на меня. С кем поведёшься, от того и наберёшься. А теперь возле меня трётся самая разношёрстная публика, и среди неё нет никого с крылышками. Зато амбиций, напора и честолюбия – хватает.
Он устал объясняться и просто обнял её.
– Готов искупить свою вину. Но, дорогая, если ты на ровном месте так дуреешь, то что будет дальше? Рано или поздно враги прознают, что я на тебе двинут! Что ты – единственный свет в моём окошке! Что без тебя жизнь моя схлопнется. Эти злые люди могут захотеть ударить по тебе и обесточить меня. А я стану грудой бесполезных молекул без своей жены. Марья, пожалуйста, не дури. Не убегай от меня. Особенно туда, где ни печали, ни воздыханий. Я стараюсь сделать всё, чтобы тебе со мной было хорошо. Этот год был сумасшедшим по плотности событий, но теперь станет легче. И мы заживём по-прежнему.
Марья стала оттаивать. Потепление было неизбежностью: горячее дыхание мужа и его раскалённые речи подействовали на неё в нужном направлении. Он уловил эту перемену и подкинул в топку дровишек. Понизив голос до охрипшего профундо, сказал:
– Помнишь, в начале нашего супружества я спросил тебя, ты хочешь меня только когда я к тебе пристаю или, случается, и без меня накатывает? И ты ответила: первый вариант. Вот я и был спокоен. Думал, раз я далеко, значит, у жены не подгорает. Или ты мне наврала из гордости? Колись! Очень мучилась?
– Отстань!
– Значит, мучилась. Не надо было тогда врать, гордячка! Что ж, давай тушить пожар. Твой и мой! Или ты нашла способ тушить без меня? – возвысил он голос до предела, весь подобравшись. – Успокоительное пила? Или лейтенантика себе из охраны присмотрела? Было?
– Дурак!
– Не было?
– Романов, я умею собой управлять.
– У-у-у, даже так? И сейчас тоже? Я уже загибаюсь, а ты знай себе собой управляешь! Ай-я-яй, родного мужа истязаешь, садистка!
– Сам нарвался! – ответила она, постукивая зубами и сдерживая стон.
– Правдивость прям из ушей вылезает. Я ж чувствую, ты уже растеклась и оплавилась. Но не сдаёшься. Я тоже себя контролирую, а то давно бы уже уделал тебя всмятку.
Она отодвинулась на самый край кровати. Но ему уже до чёртиков надоела словесная дуэль, и он стал страстно целовать своё строптивое, но такое любимое существо. В их головах стало пусто и звонко: все силы ушли на то, чтобы не умереть от невыносимого блаженства.
Утром Марья проснулась от его взгляда. Романов отдёрнул шторы, и сотни солнечных зайчиков тут же по-хозяйски разлеглись на их кровати. Она зажмурилась и спрятала голову под подушку.
– И какую главную мысль ты вынесла из нашего ночного разговора? – деловито спросил он, пытаясь стащить с неё одеяло.
– Отпустишь – скажу!
– Отпускаю!
– Что мир душевных переживаний человека – это трам-тарарам!
– Теперь отгадай загадку.
Марья оживилась.
– Люблю загадки.
– Знаешь, какая волшебная кнопка прекратила наш ночной марафон выяснения отношений?
– Клин клином?
– Слабо.
– Скандал?
– Хило!
– Хаос, светопреставление? Базар? Свистопляска?
– И близко нет.
– Шалман?
– Эх, Романова, деградируешь ты… Слабенькие выдаёшь версии. Деградация полная и необратимая. Итак, повторяю вопрос: как называется средство для укрощения семейной бури?
– Сдаюсь. Хотя нет. Это любовь?
– Садись, пять! Вернее, вставай! Пойдём глянем на плоды нашей с тобой любви. Хочу на сероглазых моих полюбоваться.
Продолжение Глава 60.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская