Предыдущую главу читайте здесь
Глава 10
Соня увидела Александра Петровича неожиданно — она почти наткнулась на него. Он стоял на тротуаре к ней спиной и смотрел на противоположную сторону улицы; у неё даже мелькнула мысль, что он рассматривает расположенный напротив особняк с устремлённой вверх красивой гранёной башней. Она могла бы сделать вид, что не заметила его, но побоялась, а вдруг Александр Петрович обернётся и увидит, что она прошла мимо, — это будет неудобно.
Она остановилась и оказалась права, ей даже показалось, что Александр Петрович уже стал оборачиваться, и она успела сказать «Здравствуйте!». Она увидела, что он обрадовался, и у неё защемило на сердце… «А, смотрите, какая красота! — сказал он и показал рукой на особняк, и тут же спохватился: — Здравствуйте, Сонечка! А что вы здесь делаете так рано?» От неожиданности он задал очевидно нелепый вопрос, потому что на часах уже было половина первого. Их разговор продолжался недолго, всего несколько секунд, но Александр Петрович простыми вопросами «из вежливости» задел все её больные струны, поэтому она сделала вид, что торопится. Он не стал её задерживать, пожелал «всего хорошего» и задел последнюю — пригласил не забывать их и заходить.
Уже несколько недель она не была в их доме, в последний раз заходила посидеть в саду и подготовиться к заседанию в поэтическом обществе. Она тогда ещё обиделась на Сашу за его невнимание и ушла. Потом пожалела об этом и ждала, что он позвонит и что-то скажет, но он не позвонил, а буквально через несколько дней маме пришло письмо из Шанхая о том, что в редакции одной из газет открывается вакансия секретаря-корректора и на это место Соня может претендовать. Для мамы и младшей сестры Веры это была хорошая новость — мама работала модисткой в шляпном салоне мадам Арцишевской, однако денег не хватало. Подрастала Вера, надо было платить за учебу, надо было платить за жильё и многое другое, а всё то, чем занимались мама и сама Соня, достаточного дохода не приносило. Поэтому позавчера они решили, что она уедет из Харбина в Шанхай и будет готовить переезд туда мамы и сестры, и она подумала, что перед отъездом обязательно должна увидеть Сашу, а если не увидит, то через деда или ещё через кого-нибудь передаст для него свой дневник, вот он, в сумочке, жёлтый в клеёнчатой обложке, с надписью «Diary». И вот перед ней только что стоял его папа, а она ничего не смогла.
Она оглянулась и вдруг побежала. Нахлынувшие слёзы застилали глаза; на бегу она попыталась вытащить из сумочки носовой платок и не могла его найти. Она замечала, что в расплывающемся от слёз городе на неё оглядываются. Ей это было всё равно, ей только не хотелось, чтобы повернулся Александр Петрович и увидел, что она бежит не в ту сторону. Наконец она нашла платок, остановилась, промокнула глаза, вытерла нос, который, по её представлениям, должен сейчас походить на спелую сливу, залилась при этой мысли краской и на одной ноте подумала: «Ах, Саша, Саша!»
Через тридцать минут она уже была дома. Где бегом, где быстрым шагом она прошла половину города, на виадуке попала каблуком в какую-то трещину в асфальте или ямку и больно подвернула ногу, и её поддержал под локоть молодой мужчина. Дома она сбросила туфли и без сил упала на кровать.
Она лежала, опустошённая, рядом лежала её сумочка, она потянула её к себе, вынула дневник и наугад раскрыла:
«7 марта 38 г.
Мы долго не виделись. Он сказал, что его родители думают, что им из Харбина лучше переехать. Почему я так переполошилась? Почему мне грустно и я хандрю?»
Соня села и машинально перевернула страницу, там были стихи — те, что она написала, когда узнала об этом. Ей захотелось их пролистать, но она прочитала:
Стёрся остывший закат,
Поле спокойно и просто.
Канул в дымящийся воздух
Зябнущий крик кулика.
В небе — вороний полёт
Зыбкой, текучей дорогой…
Снова знакомой тревогой
Сохнущий рот опалён.
Чем напоите меня,
Небо пустое и поле?..
Гаснут глухие вопросы…
Страшно — горючие слёзы,
Слёзы неистовой боли
В мёртвые листья ронять.
Под этим стихом было написано ещё:
Земля порыжела…
Вода холодна…
Мы выпили счастье и солнце до дна.
Дальше строчки были зачеркнуты, густогусто, так что в некоторых местах перо разрыхлило и порвало бумагу, и сохранилась только последняя строфа:
…Как бьётся о стены
Ивняк, трепеща.
И скажем друг другу: прощай…
Она закрыла дневник. Подвёрнутая лодыжка болела, на глазах снова выступили слёзы, она их размазала и машинально погладила эту маленькую книжечку в жёлтой клеёнчатой обложке — её подарил Саша. Он подарил её в тот вечер, когда случайно попал на рождественское заседание их поэтического общества и прочитал свой экспромт о том, как «не телился и не мычал». Экспромт тогда рассмешил всех, Саша оказался в фаворе и был смущён. Стоял лютый декабрьский холод с ветром; из гимназии они вышли вместе; до Соборной площади было по пути, а потом они даже не заметили, что не расстались, и Саша проводил её до самого дома. По дороге она рассказывала про «Молодую Чураевку», харбинских поэтов, многих хвалила, и оказалось, что он знаком с членом общества Володей Слободчиковым и что у них дачи рядом, в Маоэршани. Он ей напевал по дороге что-то из модных джазовых песенок и композиций и объяснял, откуда началась и как разошлась по миру эта манера вольного импровизаторства.
И она не заметила, как сунула ему под локоть свою ладошку, одетую в продуваемую вязаную варежку, а он плотно прижал.
«Как мы тогда выдержали этот холод?»
Уже перед самой калиткой она стала отказываться, но Саша объяснил, что этот ежедневник ему вовсе не нужен и ему напрасно его подарили. Ему нужны нотные тетради, а стихов он больше сочинять не будет. Дома она села за письменный стол, взяла ручку, чернильницу-непроливайку и обмакнула перо, однако первая запись в новом ежедневнике появилась только через несколько дней.
Соня прижала дневник к груди, всё это она вспомнила мгновенно, одной картинкой.
«30 декабря 1935 г.
Новую тетрадь и начну по— новому. Хватит ерунды, хватит вздохов. Только факты и мысли. Села и перечитала свой старый дневник — бред.
Всё новое и Новый год! Рождество уже прошло! Так быстро! А Новый год! Что он мне принесёт?
Я люблю этот праздник! Но вот дилемма — куда пойти? Ольга к себе зовёт, но не очень хочется (изза А. Ш.). Надоело! А Ольгу обидеть жаль. И Кирилл зовёт. Вот егото я уж обидеть совсем не хочу. Както странно всё у нас, к чему придём? Кирилл меня обволакивает заботой, вниманием. Я вроде немножко с ним отошла после того, что было. В общем, я ему благодарна. Если бы не он, я бы головы не подняла. Кстати, видела А. Ш. неделю назад. Как ни в чём не бывало. Нет, вру, всётаки чтото во мне передёрнулось.
Всё, ложусь спать.
Вера торопит».
Этой записью она начала новый дневник и закончила прошедший тридцать пятый год. Летом и осенью того года она пережила глубокое чувство, которое возникло у неё к мальчику из другой гимназии — А. Ш. Он пришёл с друзьями на весенний бал в гимназию Оксаковской, где она училась. Она увидела его, он стоял с другими мальчиками у противоположной стены; она заметила, что он смотрит на неё, а после бала получилось так, что они вместе шли в сторону её дома — он учился рядом в Коммерческой гимназии и жил неподалёку. Потом он уехал на лето в скаутский лагерь, но приезжал, по нескольку дней тайно от родителей жил у друзей. Они встречались, ходили в городской парк и на Сунгари, он ей нравился, но, когда к началу учебного года он возвратился в Харбин, они ни разу не встретились, он её видел и она его, но он так и не подошёл. Она очень переживала, даже не спала и хотела написать стихи, однако из этого ничего не выходило, и это было странно. Позже она узнала, что его мама почему-то была категорически против их знакомства. Его звали… Нет! Не важно, как его звали, ведь он послушался свою маму, которая не разрешила…
А дальше оказалось, что он знаком с её подругой Ольгой, и, когда чувство Сони к нему начало остывать, он вдруг стал напоминать о себе и старался появиться у Ольги, когда узнавал, что Соня должна к ней прийти.
Соня вздохнула: «Боже мой! Какая я тогда была ещё маленькая! И какая в том году стояла осень!»
Она долго помнила каждый день той осени! А может быть, и нет! Тогда ей казалось, что бесконечно длится лето и никак не кончается. Она ждала, что вотвот зелень сменится золотом и деревья в городском саду начнут желтеть, а жаркие дни уступят место тихому прохладному безветрию, летящим паутинкам и синемусинему бездвижному небу с лёгкими прерывистыми облаками, как мазок сухой кисти белого маляра. Она переживала, что её забыл мальчик А. Ш., из Коммерческой гимназии, поэтому ждала осени. Ей казалось, что природа должна быть на её стороне и чувствовать всё как она. Она много думала о нём, переживала и злилась, и не сразу заметила, как на неё смотрит другой мальчик — из её танцевальной студии — Кирилл, Кира…
«31 декабря 1935 г.
Надо было всё же начать тетрадь 1 января. Решилась — иду встречать Новый год с Кириллом».
«1 января 36 г.
Он очень добрый, нежный… Как же я к нему отношусь? А раньше было (с…) совсем не так. Просто сейчас чувства мои намного собраннее, спокойнее.
Пришла домой, там мамины знакомые, потом приехала обиженная Ольга. Ладно, помирились. Гости принесли «клюковку», вот мы с Ольгой и «наклюкались».
Вечером звонил Кира».
А мама тогда заметила, как они тайно перелили немного «клюковки», совсем немного, и ушли в спальню. Верочка уже спала, и, пока были гости, они полночи шептались, а наутро мама ей строго выговорила, что «порядочные девушки так не поступают».
Соня машинально гладила лежащий у неё на коленях дневник и улыбалась сквозь застывшие в глазах слёзы: «А может быть, Вера тогда и не спала!»
«3 января 36 г.
Забегала к Кириллу. Я перестала себя понимать. Такое впечатление, что говорю и делаю что-то не то.
Он отдал письмо. Там грустные стихи».
«11 января 36 г.
Отчегото устала. Силы придают только его письма. Мама злится. Вера со злою усмешкой каждый раз встречает меня. Надо к Кире повнимательней».
«17 января 36 г.
Какаято у нас переписка странная. Какието недовольства, претензии. Ну чем я виновата, что мало времени, что вообще сама не люблю никому писать. Видела его маму, она сказала, что он очень изменился, чтобы я его поддержала. Он ей всё рассказал. Мои его обожают. Он действительно хороший мальчик. Ко мне никто никогда так не относился».
«22/I — 36 г.
Пишу в постели. Ужасно хочу спать. Поссорилась с мамой (изза моих похождений).
Сил больше нет. Мне хочется уехать. От чего я бегу?»
Они начали встречаться с Кирой осенью. Уже шла учёба, после классов они ходили в кинематограф, в городской сад, однако с Кирой происходило чтото странное: с каждой встречей, даже когда были очень смешные американские «чарлики», как они называли фильмы с Чарли Чаплином и другими американскими комиками, Кира становился всё грустнее и грустнее. Соню это огорчало и даже задевало. Она видела, что этот красивый тихий мальчик в неё влюблён, это радовало её, и она очень хотела с ним дружить.
«25/I — 36 г.
Здорово простудилась. Хриплю и кашляю.
Виделась с Кириллом. Что за настроение у него? Опять письмо передал. Мы теперь письмами общаемся. Сплошные недомолвки и междометия. Чего ему не хватает?»
Соня опять вздохнула и прочитала следующую запись:
«28/I — 36 г.
У Киры день рождения. Пишу ночью. Недавно пришла.
Я не могу больше врать, когда он смотрит на меня своими преданными и полными печали глазами. Я умираю под тяжестью этого взгляда. Согласна быть какой угодно, но только больше не трепетать от этого взгляда. И что ведь странно, могу крутить им как хочу, чувствую какуюто необъятную власть над ним, но взгляда выдержать не могу. А взгляд у него как у умирающей газели. Глаза иссинячёрные, тёплые, белые с какимто розовым налётом. Какието арабские глаза. Но это невыносимо! Сказал, что пишет мне письмо. Мне ему нечего теперь ответить».
«31/I — 36 г. Встретилась с Кирой.
Надо же, как подурацки вышло. Он взял ключи от квартиры своей тётки (взял у брата). Мы были там целый вечер, он сидел на подоконнике и читал свои стихи, хорошие, а когда уходили, вышли без ключей и захлопнули дверь. Боже, что с ним было. Я всё могу понять, что придётся что-то объяснять, оправдываться, но так психовать…
Мне сразу стало так не по себе».
«12/II — 36 г.
Ничего ему не говорила, сам всё понял. Как же это вынести.
Я очень виновата перед ним, но не каяться же, ещё больней сделаю. Да, он меня подобрал измученную, оживил, отогрел. Он меня любит. А я вот приняла своё возрождение за любовь. Наверное, когда-то я расплачусь за это».
«Я приняла своё возрождение за любовь…» — Соня отложила дневник, и сейчас ей было нечего добавить к тому, что она тогда написала.
«14/II — 36
Больше не буду про Кирилла. Этот Dairy подарил мне не он! На рождественской встрече познакомилась с Сашей!»
А в поэтическом обществе, где она состояла действительным членом, со сцены гимназии Христианского союза молодых людей ничего похожего ещё не звучало, когда там появился Саша Адельберг. Он произвёл неожиданное впечатление, его потом долго вспоминали, и Ачаир подходил к ней и интересовался.
Соня промокнула щипавшие глаза слёзы, полистала и нашла первую запись, которую сделала после того вечера: «…черты лица очень благородные, библейские глаза, очень интеллигентная внешность. Саша. А второй мальчик просто Лёва. Я уже видела его, он бывает на наших собраниях». Потом она Сашу не видела, он сдавал зимнюю сессию, и снова объявился Кирилл, но это было очень тягостно — он молчал, писал и отдавал ей стихи, грустные, нервные и поэтому не всегда умелые, и каждый раз при встрече глядел ей в глаза. Она мучилась.
А в конце февраля Саша позвонил соседям, они позволяли пользоваться своим телефоном, и пригласил на концерт Вертинского, и об этом звонке она написала:
«22/II — 36 г.
Суббота. Пришла с репетиции. И вдруг звонок. Это Саша. А как представился: «сакраментальный Саша».
С чего это? Почему я испугалась? Он предложил увидеться».
Она вздохнула и, заложила пальцем ежедневник. Она смотрела перед собой, и её взгляд бездумно блуждал по портретам, висевшим на противоположной стене: курчавый Пушкин работы Кипренского; гордый Толстой, наверное, своей бородой, почти закрывшей его «толстовку»; закутавшийся в плащ и глядящий изпод глубоко надвинутой на глаза широкополой шляпы лорд Байрон, нарисованный её одноклассником; маленькая, плотненькая, хорошенькая прима Мариинки Матильда Кшесинская; Ида Рубинштейн кисти Серова, полупрозрачная, угловатая и обнажённая, из-за неё с мамой были большие разногласия. Мама увидела репродукцию портрета знаменитой танцовщицы, руку которой единственно прикрывал газовый шарф, возмутилась и сказала, что в комнате «приличной девушки» невозможно, чтобы висел портрет голой женщины, тем более что рядом с Соней есть ещё и маленькая Вера. Мама снимала портрет, а Соня, при молчаливом и смешливом согласии прыскающей в ладошку Веры, всякий раз вешала его на место. Потом мама смирилась.
К тому времени, когда Соня нашла эту репродукцию, папа уже умер. А когда он был живой, то часто приходил в их с Верой комнату, занимался с ними уроками и так же, как сейчас Соня, глядел на эти портреты. Тогда на стене ещё висели папины любимые Румянцев, Скобелев, Кутузов, Суворов и Наполеон. Ещё он хотел повесить портреты героев войны 1812 года, но Соня воспротивилась, потому что не хватило бы места для её любимых поэтов, писателей, балерин и танцовщиков. Той весной на Пасху Саша познакомил её со своей мамой, и, когда Анна Ксаверьевна узнала, что Соня занимается танцами, она подарила ей портрет волшебника балета Вацлава Нижинского. На фотографии он был в паре с Анной Павловой.
Комната и стена с портретами немного плыли, и Соня вновь промокнула глаза: «Боже, боже, почему всё так нелепо!»
Перед концертом Вертинского Саша встретил её на Соборной площади. Они добежали до Желсоба. Сначала она испугалась его приглашения и чувствовала себя скованно, но, пока шли по Большому проспекту, у неё, как в тот первый вечер, возникло ощущение, что они давно знакомы и им не надо ничего придумывать — разговор льётся сам собой. Тогда даже произошел смешной случай: в антракте они пошли в буфет, она напевала Вертинского; в тот вечер у всех настроение было как у неё, и было ощущение, что напевают все, кто мычит, кто мурлыкает себе под нос. В буфете ей на платье, единственное, которое у неё было, как говорила мама, «приличное», чуть не пролил фруктовую воду какой-то японец. А может быть, не фруктовую, но он очень извинялся и чувствовал себя неловко. Она, кстати, тоже чувствовала себя неловко, ведь она за спиной у этого японца стала его передразнивать, а он неожиданно обернулся… Положение спас Саша. Он вёл себя просто, но с достоинством, и ей это очень понравилось. Они даже познакомились, оказался вполне симпатичный японец, имя у него было, конечно, японское, поэтому она звала его просто Костя. После из них получилась замечательная троица, только Соне мешало то, что этот Костя в неё влюбился. Он старался это скрыть, но как скроешь? Будь ты даже дважды японцем. Потом была весна.
«Как было чудесно!»
Соня положила дневник, слезла с кровати, открыла окно ⸺ из маленького садика дохнуло жарой; она открыла дверь, сквозняк поднял и опустил лёгкую тюль. Дома никого не было, мама ещё на работе; Вера, за это лето повзрослевшая и «отбившаяся от рук», вела себя «неприлично» и целыми днями пропадала с подружками на сунгарийской набережной или в городском саду. Мама переживала, но Соня успокаивала её, потому что знала, что Верочка гуляет с девочками из класса и с ней не будет ничего плохого. Её Верочка, её сестричка, несмотря на разницу в возрасте, была, в противоположность Соне, очень серьёзная девочка и всегда рассуждала с насмешкой об увлечениях старшей сестры стихами и танцами.
«Когда это было?»
Соня вспомнила, как они вчетвером: она, Вера, Саша и японец Костя — оказались на набережной: «По-моему, это было в конце прошлой, — Соня задумалась, — или позапрошлой весны! Вера заканчивала пятый класс или шестой, да, пятый, значит — позапрошлой весной, она ещё тогда была со старым портфелем!»
Вера шла из гимназии, увидела их на площадке перед входом на набережную и увязалась.
Соня улыбалась своим воспоминаниям.
Они просто гуляли, и с Верой разговаривал Костя.
Она шла рядом с Сашей, и они оглядывались на эту странную парочку — что-то объяснявшего японского преподавателя и русскую гимназистку; потом Вера усадила их на скамейку, так что Соня оказалась посередине между Сашей и Костей, сама встала перед Костей, раскрыла на коленке портфель, достала тетрадку, сунула портфель Косте в руки так, что тот еле успел его подхватить, и важно сказала:
— И ничего сложного — стихи сочинять! Я тоже сочинила!
День был жаркий, мимо скамейки, где они сидели, прогуливались люди, Вера, не обращая на них никакого внимания, кашлянула, вдохнула и…
«Какой смешной и грустный она прочитала стишок — про воробья, кошку и червячка, — подумала Соня, — и название интересное:
Последняя слеза!
На молодой березке сидел птенец.
Боялся он ехидной кошки,
И не выскакивал он на дорожку,
Чтобы прожорливая кошка не съела глупого птенца.
Но так ему хотелось извилистого червячка!
И вот невинная душа сдержаться больше не смогла
И прыгнула, чтоб в лапки ухватить всего лишь червячка.
Но тут судьба его была превратна —
Не смог взлететь на дерево обратно!
И понял наш птенец, что жизнь так коротка.
А искушенье так звучало и казалось сладко!
Последняя слеза скатилась.
И лапа демонская впилась,
Безжалостно терзая
Ни в чём не винного птенца.
Стихотворение было детское, до слёз наивное и поэтому в какой-то момент показалось ужасно смешным. Саша чуть не прыснул, Соня толкнула его локтем, он вовремя сдержался и сделал вид, что закашлялся. Вера стояла красная от напряжённого ожидания чего они скажут и, если бы увидела, что кто-то рассмеялся или даже улыбнулся, обиделась бы на всю жизнь. Соня никогда бы себе этого не простила. Неожиданно Костя очень серьёзным и тихим голосом попросил Веру прочитать ещё раз. Вера растерялась, но кивнула, так что две её косички взлетели, как два хлыстика, снова набрала воздуха и прочитала.
Закончив последнюю строку, она подалась вперёд и широко открытыми глазами напряженно глядела на Костю. Тот с важным видом, немного задумчиво, закинув ногу на ногу, выдержал паузу и сказал, что стихи ему очень понравились, что они похожи на японские, но в некоторых местах он поменял бы рифму и ритм. Вера слушала с открытым ртом. Саша прикрылся кулаком и пытался ровно дышать, чтобы не прыснуть. Вера этого не видела, она прижала тетрадку к груди и, не переставая глядеть прямо в глаза Косте, боком присела рядом с ним. Однако Соня видела, что ситуация остаётся опасной и, если Саша засмеётся, это будет катастрофа. Она, не отвлекая его от Веры, шепнула Косте, что они с Сашей сходят к киоску и купят воды. Вера зло глянула на неё и махнула рукой. Они с Сашей поднялись и сначала шагом, а потом бегом бросились в сторону киоска. Саша бежал и, полусогнувшись, давился смехом, потом они забежали за киоск и расхохотались. Когда Соня пришла в себя, она спросила:
— А ты чего смеялся?
Саша, размазывая слёзы, изумлённо глянул и закатился ещё громче. Соня, сама продолжая смеяться, вопросительно кивнула ему. Он немного отдышался и сказал:
— Я не над стихами смеялся! Ты видела, с каким видом она читала? И как разводила руками?
Соня живо вспомнила Веру, та действительно, особенно в чувствительных местах, так картинно разводила руки, выворачивала ладони и закатывала глаза, что она рассмеялась снова и зажала себе рот.
Через несколько минут, ещё разглаживая сведённые смехом скулы, они вернулись.
Вера сидела так же вполоборота и серьёзно слушала тихую речь Кости:
— Один древний японский поэт, его звали Басё, написал про то же, что и вы, только короче, вот послушайте:
В чашечке цветка
Дремлет шмель. Не тронь его,
Воробей-дружок!
Вера слушала, притихшая, потом вдруг вскочила, вырвала из его рук портфель, сунула тетрадку, посмотрела на Сашу, потом на Костю и сказала:
— Я писала вовсе не про шмеля… шмелей! А вы все, — она оглядела их, — сумасшедшие и извращенцы!
Она мотнула головой, косички взлетели, обвились вокруг её тоненькой шеи, гордо закинула за плечо тяжёлый портфель, что аж пошатнулась и повернулась так резко, что юбочка всплеснулась и все увидели её коротенькие чулочки, и побежала.
Соне даже сейчас за это было неловко. «Вот поэтому я и еду в Шанхай! — Она прижала к груди дневник. — А они так и не поняли, кого она обозвала «сумасшедшими и извращенцами», а оказалось — меня!» Когда она пришла домой, мама удивлённо кивнула на дверь их комнаты. После этой прогулки Вера не разговаривала с Соней недели две.
Она открыла страницу наугад и оказалась на середине записи, потому что не было даты и первое слово в верхней строчке начиналось не с заглавной буквы: «наверное, он мне нравится. Какойто необъяснимый трепет перед ним я испытываю…» Она поджала колени и накрылась углом покрывала, будто на неё дохнуло холодом: «Мы гуляли… Я не знаю, что писать, я не могу обо всём об этом писать. Наверное, потому, что это то самое настоящее, для чего я жила раньше, для чего я вообще родилась. Его любимая песня про Дуню… Какое совпадение!»
Вот она — эта песня, Саша пел её, когда дурачился: «Дуня, сымай бляны с огня! Дуня, скарей цалуй меня. Твой пацалуй гарячь, как свежий блин. Твой пацалуй сымает с мене сплин…»
«15/III — 36
Опять была с ним. Я летаю, витаю. Больше сказать ничего не могу».
«10/IV — 36
Не писала почти месяц. Что произошло? Я всё равно не объясню это. Все воскресенья прогуливаю с ним.
Уже довольно тепло.
А в прошлое воскресенье нас занесло в «Модерн» на выставку какогото художника. Да мне всё равно куда, лишь бы с ним. Прихожу поздно. Мама сердится. Вера не разговаривает, я совсем перестала помогать ей с уроками.
Милые мои! Мне так хорошо! Я и ловлю эти минуточки рядом с ним».
«18/IV — 36
Заболела. Так, немножко прихватило горло».
«19/IV — 36
Вместо того чтобы лечиться, несусь под дождём к нему. Какое горло? Какой дождь? Никогда не было такой весны. Такой тёплой и ранней. Потом он меня провожал, и мы гуляли почти до самой Мацзягоу, потом обратно на Пристань».
«28/IV — 36
Меня хотят с кем-то познакомить. Даже не буду писать с кем. Для этого я должна поехать с мамой в гости. Случайно услышала это из маминого разговора. Она, помоему, не догадывается, что я знаю. С ума сошла «старушка»!»
«9.V — 36
Только что приехала. Больная».
Соня читала записи двухлетней давности, она перестала ощущать и боль в лодыжке, и внутренний озноб, и жару из сада, продолжавшую дышать через открытое окно, она перестала видеть свою комнату: вот она встретилась с Сашей у его друзей, вот они катались на лодке на тот берег Сунгари, вот…
— Соня, что с тобой?
Соня вздрогнула и оторвалась от дневника — в дверях стояла Вера. Вера на пороге комнаты сняла босоножки, босиком подошла к кровати, села рядом и крепко-крепко обняла Соню. Соня закрыла дневник, приникла к сестре, обхватила её и заревела.
— Ну что ты, Сонечка, что ты? Всё будет хорошо! Ты уже видела его?
Соня замерла, отстранилась и, шмыгая носом, снимая согнутым пальцем с нижних век набежавшие слёзы, посмотрела на Веру.
— А ты откуда знаешь? — спросила она прерывающимся голосом.
Вера мудро улыбнулась, отстранилась, погладила Соню по волосам и голосом старшей сказала:
— А помнишь, как папа говорил: «этого не знает только сверчок за печкой — у него свои заботы!»
Она взяла дневник, Соня не протестовала, одним движением пролистала, положила рядом с Сониными коленями и встала с кровати.
Соня смотрела на неё.
Вера обмахнулась от жары, стала чтото говорить, задрала подол платья и поставила ногу на табурет, зацепила большими пальцами резинку и сняла чулок. Резинка была старая, растянутая подшитая толстой ниткой, чтобы быть потуже, а на коже остался красный круговой след, Вера его даже не заметила. Она подняла другую коленку и так же споро сняла другой чулок. Она продолжала говорить, только Соня ничего не слышала, она смотрела, как выросла её сестра. Из худой плоской «досточки», какой Вера была ещё совсем недавно, она превратилась в девушку с талией, бёдрами и красивыми ногами. У неё были широкие спортивные плечи и такие две уже не детские длинные и толстые косы. Соня забыла, когда она обрезала свои косы и стала завиваться, но Вере этого не разрешала мама и говорила, что ей это пока «неприлично!». Вера завела руки за спину, расстегнула пуговицы и выскользнула из платья, потом подошла к платяному шкафу, достала халатик и бросила на спинку кровати. Соня, когда была дома, каждый раз видела это, они жили в одной комнате с рождения Веры, и не обращала внимания.
Вера вышла из-за дверцы шкафа, задернула колыхавшуюся занавеску на окне, потом снова завела руки к лопаткам, её локти разошлись, как крылья, и стала расстёгивать пуговицы на лифчике. Белые бельевые пуговицы старые, шершавые не хотели просовываться сквозь петли; Вера поджала губы, и казалось, что, если она сейчас сведёт плечи, петли лопнут, оторванные пуговицы рассыплются по комнате, однако она справилась, опустила плечи и скинула лифчик, лихо крутанула им на пальце и бросила на кровать. Лифчик был, как резинки от чулок, тесный, его ещё в прошлом году сшила мама. Соня вспомнила, как она несколько лет назад в библиотеке листала американскую «Нью— Йорк таймс» и любовалась рисунками новой моды: платьями, туфельками и, в особенности, бельём. Тогда японцы только-только пришли, и в киосках ещё продавались газеты и журналы любой страны. Ещё в памяти Сони мелькнули американские фильмы с их умопомрачительными белокурыми красавицами с тонкими талиями, в широких развевающихся юбках… Вера в это время в одних трусах, доходивших ей до пупка, скользнула к окну и завернулась в свободно колыхавшуюся на сквозняке занавеску ⸺ она подхватила лёгкую ткань, обернула вокруг талии и её правая грудь, как у амазонки, осталась открытой.
Соня смотрела на сестру широко открытыми глазами.
«Боже мой! Как она выросла! Совсем взрослая. Ей уже нельзя носить такое бельё! Надо что-то!..»
В такой смелой позе Вера постояла секунду, потом покраснела, Соня тоже почувствовала, как у неё загорелись щёки; Вера в смущении от собственной смелости вышла из-за занавески и накинула пёстрый халатик. Она проделала всё это в несколько секунд, с улыбкой, которая то появлялась, то исчезала, а Соня была поражена, какой красавицей стала её сестра.
«Нужно ехать! Нужно ехать в Шанхай! Она не должна ходить в старом лифчике и мучиться со старыми резинками!»
Тем временем Вера застегнула пуговицу халата на талии. Халатик тоже был уже маловат и лёг по талии круговой складкой. Она уселась на скрипнувшую кровать рядом с Соней, снова обняла её и прошептала:
— Он очень хороший, и красивый, и добрый, но ты… ты не обижайся… он, помоему, относится к тебе как к сестре… он тебя любит… как сестру… как я…
Соня сидела, обняв её, она всё услышала, и в её сознании всё сошлось. Она обмякла, у неё опустились плечи, защекотало в носу, и снова навернулись слёзы. Вера крепко обняла её и уткнулась лбом в щёку. Сегодня была очередь Сони готовить, но Вера поцеловала её и сказала, что пойдёт на кухню, скоро с работы должна прийти мама. Соня молча кивнула и погладила её слабой рукой.
Когда Вера вышла, Соня снова взяла Diary и не глядя открыла.
«17.V.37
Ну и денёк!
У Веры день рождения!
А я с утра всётаки урвала минуточку, чтобы увидеться с Сашей».
«24.V.37
Всё опять хорошо! Мне что-то почудилось. Были с друзьями и пр.
Прочь всё надуманное, все дурацкие мысли. Я глупенькая. Всё будет хорошо».
«25.V.37
Очень холодный день. Ездили с его друзьями в гости. Хозяйкой оказалась девочка Наташа, студентка юридического факультета. Приватно учит хинди, демонстрировала нам индийские танцы. А на обратном пути все дурачились, и я даже хотела на Сашу обидеться.
А Наташа мне говорит: «Не обижайся. Он тебя любит». Так больно стало. Ведь от него я этого никогда не слышала. Мне кажется, он даже не хочет говорить на эту тему. Я даже толком не могу понять, как он ко мне относится».
«8.VI.37
Только что вернулась из «Марса». Меня мило поздравили, мы чудно посидели вшестером.
А мне хотелось по-другому: вдвоём, не знаю где, но только вдвоём. Может, когда-нибудь так удастся. Да, у него ведь тоже скоро день рождения. Нам даже можно отмечать их вместе.
Но вдвоём!
Чего захотела?!»
«21.VI. 37
Всю ночь не спала. Злилась, ревела, ворочалась. Ладно, всё по порядку.
Вчера у Саши был день рождения. Я очень ждала этого дня.
И вот еду. Ему — подарок, Анне Ксаверьевне — цветы.
Когда приехала, Анна Ксаверьевна была ещё одна. Поздравила её, она хлопотала с их чудным поваром Чжао, я помогала. Потом приехали… его друзья. А после только пришёл он. В суматохе чмокнула только на бегу его в щёку, за это ужасно корю себя. Пришли гости, родители нас оставили. Среди прочих была некая Татьяна. Знала, вернее, видела её раньше, на пляже, на Сунгари. Я так и не поняла, почему он её пригласил.
А меня будто вообще нет. Потом только, когда уже надо было идти домой, он всё-таки вызвался меня провожать.
Всю дорогу молчал. Ни слова не проронил, будто не хотел первым нарушать правила какой-то игры. Я действительно ничего не могу понять. Может, я его обидела, может, я ему надоела или он влюбился действительно в эту Татьяну. А я думала, что, когда его мама станет старенькой, я буду с ней гулять, когда ей одной будет тяжело, а ему на каждый день рождения буду печь его любимый наполеон. Глупая!»
Соня, не чувствуя пальцев, перевернула страницу.
«25.VI.37
Я ничего не хочу!
Мне ничего не надо!
Если бы мне хотя бы что-то объяснили, я порыдала бы и всё приняла. Но я ничего не могу понять. Я, как загнанный зверёк, мечусь целыми днями по дому, никуда не хожу, не причёсываюсь. Вера то злится, то усмехается. Жду целый день маму, а вечером мы с ней идём гулять часа на 2—3. Вообще, я ей изменила. Раньше мы всегда с ней гуляли, а теперь она одна. И вдруг меня так к ней потянуло. Она всё поймёт. Я ей всё попытаюсь объяснить. Вспоминаю какието детали, прошлые встречи.
Я её спрашиваю: «Мама, что случилось?» А она говорит, что только я должна знать, что произошло.
Я здорово её напугала. Дурра!
Она этого не заслужила».
«6.VII.37
Ходили в кинематограф. Плевать мне на фильм. Это моя соломинка. Но я чувствую, что я её теряю.
Я зашла за ним. Родители его были дома. Мама очень (как никогда) приветливо со мной говорила. Может, хотела сгладить ситуацию или компенсировать недостаток внимания ко мне со стороны сына. Я, как послушная Золушка, ждала безропотно, пока он оденется».
«24.VII.37
Я уезжаю на дачу в Барим. Пригласили мамины друзья. Оставляю все свои дела на уровне разбитого корыта. Сказала об этом ему — очень спокойно отнёсся. Он едет отдыхать в Маоэршань.
Поживём…
Сейчас прокручиваю всё назад. Вчера прочитала все свои записи. Почему не писала всё, почему на бумаге не остался каждый денёчек? Вот и всё, что мне осталось, — вспоминаю, вспоминаю. Как перед смертью прокручиваю всё.
Недавно ходили в городской сад. Нет, это было давно, потому что тогда всё было здорово, тогда была я… Ну в общем, там мы сидели на скамейке, вернее, я сидела, а он лежал, положив голову мне на колени. Цвела сирень. Всё, казалось, было очень мило и мирно. И вдруг я испугалась этого покоя, этой безмятежности. Где-то внутри вздрогнуло, не сердце — душа трепыхалась. И я, не сумев сдержать это в себе, сказала: «Саш, мне кажется, что я скоро умру». А он мне: «Не говори глупостей», очень спокойно.
Вот я и умерла.
Хожу, дышу, ем. Во мне лишь тлеют биологические процессы, а меня самой нет».
«1.VIII.37
Завтра уезжаю. А сегодня хожу и прощаюсь со всем и всеми. И с тобой. Как ты меня научил жить! Я теперь словно на 20 лет старше сделалась.
Ладно, хватит. Всё будет хорошо.
Маленькая старушка…»
«5.IX.37
Сегодня был вечер в «Марсе» — встречались всей баримской компанией. Почему-то Саша появился там, хотя я его там совсем не ждала».
— Да! Я тебя тогда уже не ждала! — тихо промолвила Соня.
Diary был заполнен только наполовину, дальше она открыла наугад: «Я опять хандрю. Но для этого есть причины. А ведь он может скоро уехать. Я даже стихотворение написала. И ещё одно просится».
Это была та страница, на которой она открыла дневник полтора часа назад:
«7 марта 1938
Мы долго не виделись. Он сказал, что его родители думают, что им из Харбина лучше переехать. Почему я так переполошилась? Почему мне грустно и я хандрю?.. А сейчас пытаюсь разобраться, что же так подтачивает моё настроение».
Дальше шло стихотворение, то — первое:
Стёрся остывший закат,
Поле спокойно и просто…
Соня пропустила его и вспомнила строчки из следующего, которое сама вымарала.
Они как будто бы вспыхнули в её памяти:
Земля порыжела…
Вода холодна…
Мы выпили счастье и солнце до дна.
И ветер тревожен,
И зябка заря,
О чёмто, о чемто они говорят?
О чёмто покорном,
О чёмто простом,
О чёмто, что мы неизбежно поймём…
О том непреложном,
Что близит свой срок,
Что каждый из нас — одинок…
Одинок.
Что скоро мы станем
У тёмной реки,
Посмотрим, как стали огни далеки.
Как бьётся о стены
Ивняк, трепеща.
И скажем друг другу: прощай…
Прощай.
«15.3.38
Всего одну страничку перелистнула…
Вчера ещё хотела всё выложить на бумагу, но не удалось, а сейчас сестра уже спит, и я улучила минутку…»
И Соня закрыла дневник с ощущением, что больше она его никогда не откроет.
Да, от её первой записи и до последней прошло два года…
В феврале семья Адельбергов решила, что они уедут из Харбина, и с тех пор Саша очень переменился. Она вернулась из Шанхая. Они встретились в кафе, она рассказала о своих впечатлениях, но тогда ей показалось, что Саша расстроился и погрустнел. Сначала она радовалась, что они снова могут оказаться в одном городе, однако у них с отъездом стало затягиваться, и тогда захандрила она — как же так, она уедет, а он нет… Но зимой у мамы с её шанхайскими друзьями что-то не заладилось. Тогда старик Тельнов успокоил, что нет, они тоже никуда не уедут — пока, ⸺ он так чувствовал. Как она ему была благодарна.
Две недели назад, когда, огорчённая Сашиным невниманием, она ушла из их сада, она слышала — ей сначала показалось, что она ослышалась, но потом внутренний слух подтвердил, что нет, — дед сказал внуку обидное слово по поводу того, что Саша отнёсся к ней без внимания.
«Какой он всё-таки чудесный, Кузьма Ильич!»
Вообще, с прошлого лета, когда она с друзьями вернулась из Барима и Саша пришёл на их встречу в кафе «Марс», она его не узнала. Куда-то подевалось его спокойствие, его обычное тактичное, выдержанное поведение. Несмотря на жару, он был одет во всё чёрное — и рубашка и брюки; через плечо на нём была белая кожаная портупея, которая крепилась к такому же белому кожаному ремню, широкому, с тяжёлой пряжкой. У него горели глаза и речь была с «захлёбом», он говорил, что нашёл себе «достойное дело», что он «влюблён в фашистов и их вождя Константина Родзаевского», что только они знают, что делать и как «освободить Россию от большевиков и жидов». Она не узнавала в нём Сашу, она даже подумала, что с ним произошло что-то нехорошее. Саша стал приглашать её вступить в общество «молодых фашисток»; рассказал о том, как фашисты заботятся о подрастающем поколении, что они создали детское общество «фашистских малюток»; сказал, что теперь они будут видеться чаще, потому что клуб фашистской партии находится совсем рядом с её домом, и предложил почитать их газету «Наш путь». Он рассказал, что впервые услышал Константина очень давно, ещё в детстве, гдето ночью, при каких-то таинственных обстоятельствах, его слова уже тогда произвели на него сильное впечатление, а этим летом друзья пригласили на их собрание. Соня ничего не понимала в том политическом, что происходило в их городе. Оно происходило столько, сколько она себя помнила, и папа ходил на какие-то заседания. Харбин был наполнен политикой с преизбытком, только многие люди и даже семьи старались держаться от этого подальше, к их числу принадлежали Сонина мама и сама Соня. Как-то с лихорадочно блестящими глазами домой пришла Вера и сказала, что «с этими большевиками надо что-то делать», но встретила гробовое молчание и больше на эту тему не заговаривала.
Саша болел этим почти полгода.
Потом с ним случилось что-то ещё, этой зимой. После возвращения из Шанхая она рассказывала ему о том, что видела, и спросила о его делах в фашистской партии, он помолчал и сказал, что «расстаётся с ними, что хорошее дело не делается грязными руками…» и что-то ещё, что он уже давно знаком с другими людьми — честными. Он был задумчивый и выражался односложно, сказал только, что скоро его жизнь может «круто измениться».
К удивлению Сони, всё прояснил Кузьма Ильич, под большим секретом он рассказал, что у Саши и Константина Родзаевского произошла серьёзная и принципиальная размолвка.
«Откуда всё это узнал Кузьма Ильич?..»
С середины весны их встречи стали редкими и скупыми. Соня его ни о чём не спрашивала и, когда он не расслышал, о чём она хотела поговорить с ним в их саду, обиделась, по-настоящему. Несколько дней она ждала, что он позвонит, но через неделю поняла, что «её катастрофа», которой она так боялась, произошла. Тогда она написала стихотворение. Соня открыла страницу там, где её записи заканчивались:
Через горы, земли, океаны,
Тихий, дальний, словно свет звезды,
В песне ли серебряных буранов,
В золотом ли шёпоте пустынь,
В плаче ль ветра, в гуле водопадов —
Голос мой повсюду долетит.
Ничего, что друг без друга надо
Уставать и падать на пути…
Кто б у нас ни взял на счастье право,
Это люди, или это Рок,
Но тебя я встречу у заставы
Гденибудь скрестившихся дорог.
Ты шагнешь навстречу, и во взоре
Помутятся счастье, боль и страх…
Всю тоску, всё сдержанное горе
Обнажу в протянутых руках.
И когда из тьмы и пыли
На порог мой ты вернёшься вновь —
Я заплачу…
Столько пересилив
И любовью выстрадав любовь…
Вот и всё, а теперь уезжает она… это решено.
Она закрыла дневник.
Из кухни слышалась Верина возня, Соня потёрла высохшие глаза, с немым чувством встала с кровати, вышла из комнаты в коридор, открыла дверцу в печке и положила туда дневник. Если бы по дороге ей не попался Сашин папа, если бы она не вернулась домой, так и не встретившись с тем, с кем хотела, если бы не пришла Вера и не открыла так случайно — нет, не случайно, Вера стала взрослой — ей глаза, она продолжала бы думать, даже не думать, а мечтать… а это было бы ещё хуже.
Вера стояла у стола и большим китайским ножом нарезала овощи для борща, она уже оплакала лук, жарившийся на сковороде, и на дольки резала свеклу; она обернулась, увидела Соню и улыбнулась:
— Вот послушай!
Хозяйка с базара домой принесла
И ножиком мелко крошить начала:
Картошку, морковку, капусту, горох!
И суп овощной получился — неплох!
Соня услышала эту стихотворную шутку или детский стишок и готова была рассмеяться, но сдержалась и только спросила:
— Откуда это?
Вера улыбнулась, не выпуская из рук ножа, кулаком потёрла под носом, оставила там свекольный след и сказала:
— На базаре! Представляешь, как смешно это получается у китайцев, ну тех — что продают овощи!
Тут Соня не удержалась, рассмеялась и только смогла сказать, что пойдёт к маме, что та должна была выправить ей у японских властей разрешение на выезд и купить билет.
Вера махнула рукой, прислушалась, когда хлопнула за сестрою дверь, бросила нож, вытерла о передник руки и пошла к печке. Она открыла дверцу, достала Сонин дневник, который от прошлогоднего пепла из жёлтого превратился в серый, и протёрла передником.
«Женщина — хранительница жизни и любви. Поэтому это не должно ни пропасть, ни сгореть!»
Евгений Анташкевич. Редактировал BV.
Все главы романа читайте здесь.
======================================================Желающие приобрести дилогию "Судьба нелегала Т." и (или) сборник рассказов "Флотский Дзен" обращаться ok@balteco.spb.ru
======================================================
Друзья! Если публикация понравилась, не забудьте поставить автору лайк и написать комментарий. Он старался для вас, порадуйте его тоже. Если есть друг или знакомый, не забудьте ему отправить ссылку. Спасибо за внимание.
Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно!
======================================================