Глава 67
Ответ пришёл скоро и был для военврача неожиданным. Мама Кати, Елена Владимировна, оказывается, знала, кем Денис Жигунов приходится её внуку Богдану. Даже в свидетельстве о рождении он значился, как отец мальчика. Читая это, Гардемарин ощутил какое-то странное чувство, которого прежде никогда не испытывал. Ему показалось, оно называется родительская любовь. И ещё сильнее оно проявилось, когда Елена Владимировна прислала «зятю» фотографии внука.
С них на военврача смотрел весёлый мальчишка лет 12-ти. Вихрастый, с живыми умными глазами, субтильного телосложения, в мешковатой одежде. Он стоял возле какого-то фонтана с пирожком в руках и застенчиво улыбался. Снимок был сделан ровно год назад, и с тех пор новых уже не было, – одни только рентгеновские, УЗИ, МРТ и прочие.
– Они все очень мне нужны, – написал военврач. – Сходите в больницу, пожалуйста, сфотографируйте на телефон и пришлите как можно скорее. Я буду консультироваться с коллегами.
– Сколько уже было этих консультаций, – прозвучал печальный голос пожилой женщины, поскольку она устала набирать сообщения пальцами и стала записывать звуковые. – Но что толку, Денис, простите, не знаю как вас по отчеству.
– Для вас просто Денис, Елена Владимировна, – сказал Жигунов. – Выполните мою просьбу, я очень жду.
– Хорошо, постараюсь как можно скорее, – ответила собеседница и отключилась.
Вскоре в палатку вошёл военврач Соболев. Поинтересовался, как дела. Гардемарин вкратце пересказал ему содержание разговора с матерью Кати. Пояснил, что её родители очень встревожились, – голос отца, задающего вопросы о состоянии дочери, несколько раз прозвучал на заднем плане, пока Елена Владимировна записывала голосовые сообщения. Но ему удалось их, насколько возможно, успокоить.
– Постой, а как тебе удалось до неё достучаться? Здесь же интернета нет, – удивлённо спросил Дмитрий.
Жигунов посмотрел на экран смартфона. Значок показывал, что доступ в сеть есть, даже 4G показывает. А он даже этого не заметил, поскольку в гражданской жизни привык, что интернет есть практически всюду и не надо задумываться о его доступности. Но здесь-то, в зоне СВО, совсем другие законы! Повсюду «глушилки», чтобы по интернету никто не мог передать, например, разведывательную информацию противнику, или просто чтобы враг на навёл на источник сигнала ракету.
– Я сам не понимаю, как это… – начал было Жигунов, но тут же покачал головой. – Всё, кончился. Снова значок пропал. Видимо, какой-то временный сбой случился.
– Кажется, я понимаю, – сказал Соболев. – Помнишь тот дрон, который за нами гонялся? Видать, станция радиоэлектронной борьбы неподалёку заработала. Может, напутали они там чего, и временно отключили глушилки. Короче, непонятно. Ладно, придумаем что-нибудь.
Капитаны помолчали.
– Дима, дружище, я понятия не имею, как мне всё это провернуть. Как забрать сына из столицы вражеского государства и переправить к нам. И ладно, если бы Богдан был здоров. Но ему для перевозки необходим как минимум самолёт с реанимационным оборудованием на борту, – печально сказал военврач Жигунов, потирая затылок.
– Знаешь, давай я посоветуюсь кое с кем, а там видно будет. Ты пока ляг, отдохни.
– Да какой тут, к чёрту, сон! – досадливо махнул рукой Жигунов.
– В таком случае сходи на перевязку, проверь рану свою, – рекомендовал Соболев, и коллега нехотя вышел. Сам же Дмитрий отправился в палатку к начальнику госпиталя, – просить разрешение воспользоваться спутниковой связью. Романцов, привычный к тому, что подчинённые иногда обращаются к нему за этим, по обыкновению начал ворчать. Мол, такая аппаратура для военных или медицинских нужд и всё прочее. Пришлось военврачу сказать почти правду: ему надо обсудить с коллегами из Санкт-Петербурга план лечения одного пациента. С этим подполковник спорить не стал и даже тактично вышел, оставив Соболева одного.
Дмитрий ещё пока разговаривал с Жигуновым, решил, кому он позвонит. Единственному человеку, хорошо ему известному, который никогда не откажет даже в самой сложной просьбе и постарается в меру сил и возможностей её выполнить, – доктору Эллине Печерской. Соболев был наслышан о том, скольким людям она помогла, а некоторых даже спасла, причём порой рискуя собственной жизнью.
Он дозвонился до Эллины Родионовны, и та радостно приветствовала коллегу. Дмитрий быстро рассказал, что у него всё хорошо. Трудно, порой опасно и потому даже страшно, но они вместе с коллегами усердно работают, спасая раненых.
– Элли, у меня к тебе есть одна просьба, – и военврач рассказал коллеге о мальчике Богдане, сыне его коллеги по военному госпиталю, которого нужно спасти от неминуемой смерти. Беда в том, что он лежит в киевской больнице, и как его перевезти в Россию, чтобы сделать операцию, которая может его спасти, совершенно непонятно.
– Я тебе потом подробно объясню, как мальчик там оказался, а мой друг здесь. Судьба развела, ошибки молодости, – пояснил Дмитрий. – Но это не суть важно теперь. Вытащить бы мальчишку.
– Да, задача со звёздочкой, – задумчиво заметила доктор Печерская. – Я даже вот так, сразу, не смогу ответить, как подступиться к её решению. Мне нужно время, чтобы всё обсудить, посоветоваться. Сколько ты мне его дашь?
– Я не тороплю, но чем быстрее, тем лучше. Да, мне ещё обещали прислать его больничную карту с самыми свежими результатами диагностики. Тоже пришлю тебе на смартфон, – обещал военврач.
– Хорошо. Давай так. Свяжемся утром, завтра. Идёт?
– Конечно! Только звони, пожалуйста, не на мой телефон, а вот на этот номер, – и он продиктовал.
– Записала. До связи, пока!
Соболев положил трубку и выдохнул облегчённо.
***
Звонок Дмитрий Соболева из зоны СВО о мальчике Богдане, которого надо срочно спасать, заставляет меня очень крепко задуматься. Мне и так сейчас очень тяжело из-за ухода Изабеллы Арнольдовны. Воспоминания о ней следуют одно за другим, и уже не помню, сколько раз я едва сдерживалась от слёз, когда в голове возникали её образы. Но работа, семья, а теперь ещё и забота о несчастной Лизавете, которая осталась совершенно одна в квартире Копельсон-Дворжецкой, поскольку боится оставить её («Элли! Там же столько ценного! Почти как в Эрмитаже!» – сказала она) – всё это отвлекает о печальных мыслей.
И тут вдруг новая проблема, да ещё какая! Увы, но Изабелле Арнольдовне больше не позвонишь, не попросишь у неё совета. Она ушла, и… Быстро и глубоко вздыхаю, чтобы прогнать новый виток негативных эмоций. Надо собраться и работать дальше. Так, что же… как же мне…
В дверь кабинета без стука вваливается главврач. Бледный, – лицо как собственный халат. Смотрит на меня вытаращенными глазами.
– Эллина… вас… там… Оттуда! – он зачем-то тычет пальцем в потолок, а я понять ничего не могу.
– Иван Валерьевич, успокойтесь и объясните толком: что происходит?
Главврач хватает стакан, плещет в него из графина воду, разбрызгивая её по сторонам, затем делает три жадных глотка, – кадык на шее дёргается вверх-вниз. Потом достаёт платок, вытирает губы, заставляет себя успокоиться и говорит:
– Эллина Родионовна, мне позвонил человек. Сказал, что он помощник самого Алексея Евграфовича Кудрина! – с трепетом в голосе произносит Вежновец.
– Простите, а кто он такой? – фамилия и имя смутно знакомые, но память не подсказывает, откуда их знаю.
– Это же родной дед главы администрации президента! – шёпотом произносит Вежновец, словно государственную тайну кому-то сообщает.
Сразу же вспоминаю. Ах, ну конечно! Изабелла Арнольдовна, светлая ей память, при мне, помнится, однажды с ним разговаривала. Давно это было, и в тот момент Народная артистка СССР крепко мне помогла, поскольку её заступничество крепко прижало хвост следователю капитану Багрицкому, который насел на меня со своими подозрениями.
Но теперь я зачем понадобилась властному старику, который, как мне Изабелла Арнольдовна о нём говорила, до сих пор влияет на судьбы людей и принятие очень серьёзных решений государственного уровня, хоть формально давно на пенсии?
– Что же вы от меня хотите, Иван Валерьевич? – спрашиваю Вежновца.
– Поднимитесь в мой кабинет, он ведь ждёт ответа.
– Ах, вот оно что. Так бы сразу и сказали, – встаю и направляюсь к выходу. Главврач поспешает впереди, вызывает лифт и галантно пропускает меня внутрь. Пока едем, он нетерпеливо перебирает ногами, и мне становится чуточку смешно: наш плешивый лидер выглядит, как мальчик, которому приспичило в туалет, а до заветной кабинки ещё ехать и ехать.
– Алексей Евграфович Кудрин, – Вежновец успевает достать смартфон и читает с экрана, – видный советский государственный деятель. Член ЦК КПСС, так… Герой Социалистического труда, два ордена Ленина… так… Последняя должность – руководитель отдела организационно-партийной работы. Боже, да тут на целую книгу!
Но вскоре мы оказываемся на административном этаже, проходим в кабинет Вежновца, и я беру трубку стационарного телефона. Это «тройка», – аппарат спецсвязи. Здороваюсь, и приятный мужской молодой голос говорит мне, что со мной хотел побеседовать Алексей Евграфович Кудрин. Он говорит это так, словно я прекрасно знаю биографию собеседника, потому не задаю вопросов.
– Здравствуйте, Эллина Родионовна, – слышу голос человека, которому за 80, и он самую чуточку дребезжит, но довольно бодр, и в нём чувствуется характер человека властного, привыкшего принимать важные решения. – Прежде всего позвольте мне выразить вам своё глубочайшее сочувствие по поводу кончины всеми нами горячо любимой Изабеллы Арнольдовны, – интонации в его голосе меняются на минорные. Вспоминаю, что Народная артистка СССР говорила о Кудрине: он был её горячим поклонником, поскольку искренне и преданно любил, но партийная дисциплина не позволила ему с головой броситься в омут ухаживаний за актрисой.
Я говорю в ответ «Спасибо», но искренне не могу понять: мне-то он почему звонит? Отчего на телефон Вежновца догадываюсь: такие люди привыкли набирать номера первых руководителей, а не искать по справочникам. Потому и звонит по «тройке», которая называется так потому, что здесь всего три номера, и трубку этого аппарата всегда берут в приоритетном порядке.
– Не удивляйтесь моему звонку, – произносит Алексей Евграфович. – Перед кончиной Изабелла Арнольдовна сказала мне, что очень сблизилась с вами последние годы жизни, и вы стали для неё, как родная дочь. Потому и назначила вас своей душеприказчицей. Это значит, что с этого момента я, в память о великой женщине, буду оказывать вам любую помощь, которая потребуется. Считайте, что в моём лице вы обрели верного заступника. Такой каждому нужен, но не всем дано.
– Я благодарю вас, Алексей Евграфович, – говорю немного растеряно. – Простите, волнуюсь. Не ожидала.
– Признаться, я тоже не ожидал, что Белла на старости лет проникнется к кому-то такой сильной материнской любовью, – чуть усмехается собеседник. – Она всегда была такой строгой, а тут вдруг… Я полагаю, вы пришлись ей по сердцу, поскольку очень напоминаете её саму в молодости. Мы с вами лично не знакомы, но судя по тому, что о вас рассказывают, так оно и есть. Вы – Изабелла в ранние годы, – и он коротко смеётся, поскольку такие воспоминания старику наверняка приятны.
Потом спрашивает:
– Элли, вы разрешите вас так называть, по имени?
– Почту за честь, Алексей Евграфович.
– Ну, полноте вам, голубушка. «За честь». Что мы с вами, в царские времена общаемся? Словом, не буду дольше задерживать. Если что-то понадобится, то звоните без промедления. Запишите номер…
Я хватаю ту самую золотую ручку, которой так любит играть Вежновец, листок и пишу цифры.
– Это мой личный номер. Его знает человек с десяток, не больше.
– Спасибо за доверие.
– И вам, что скрасили последние годы моей… Бэллы, – прочувственно произносит Алексей Евграфович и, прикрыв ладонью трубку, прочищает горло. Понимаю: растрогался старик. Потом спрашивает. – Может, у вас просьба ко мне какая есть?
Вдруг приходит на ум история с мальчиком Богданом. Я понимаю, что это верх наглости с моей стороны. Человек только предложил, и по правилам хорошего тона мне бы ответить отрицательно, но понимаю вдруг: Господь даёт шанс, и не мне, а ребёнку, и не имею права не воспользоваться им. Потому рассказываю о Богдане Романенко, который умрёт в киевской больнице, если его не доставить сюда, в Петербург, в клинику имени профессора Земского, где главврач Иван Валерьевич Вежновец, один из лучших кардиологов России, сделает мальчику операцию на сердце и с большой долей уверенности его спасёт.
Пока говорю это, главврач меняет окраску, как хамелеон. От белого становится красным, потом вроде серым, дальше опять бледнеет и покрывается такими пятнами, словно у него в роду были мухоморы. К тому же таращит на меня глаза, а я понимаю, что поступаю неправильно, когда произношу это. Прежде стоило бы спросить у Вежновца, согласна ли наша клиника принять пациента, сможем ли вылечить. Но я называю Ивана Валерьевича лучшим из лучших, и наш мелкотравчатый Бонапарт надувается от осознания собственной значимости: его рекомендовали такому человеку, как Алексей Евграфович Кудрин! Дедушке главы администрации президента!
– Задача, которую вы передо мной поставили, Элли, трудная, не буду скрывать. Особенно учитывая военные действия. Но… я постараюсь помочь. Ждите звонка. С вами свяжутся.
Алексей Евграфович прощается, кладу трубку.
– Элл… Вы… ну… вообще… – выдыхает Вежновец.
– Поговорим? – предлагаю главврачу.
Он забирается на свой кожаный трон, берёт в руки скипетр, – ту самую золотую ручку.
– Расскажите мне всё об этом мальчике.
Я сообщаю всё, что мне известно. Иван Валерьевич слушает внимательно, делает пометки в блокноте. По лицу, принимающему привычный цвет, понимаю: успокоился, а общение на медицинскую тему приводит его от эмоциональных всплесков к рациональному мышлению.
– Да, конечно, данных маловато. Вернее, почти совсем нет. Жду от вас, Эллина Родионовна, данных диагностики. Это очень важно.
– То есть вы согласны оперировать мальчика? – уточняю на всякий случай.
– Само собой, – отвечает Иван Валерьевич. И это голос не административного подхалима, кем главврач умеет быть, как никто другой, а опытнейшего кардиолога, через золотые руки которого прошли сотни человеческих (и даже одно собачье) сердец.
Возвращаюсь в кабинет и с нетерпением жду, когда придёт информация от Дмитрия Соболева.