Харбин. Книга 2. Ч.3 Гл.11-12. Офицер японской спецслужбы в действующей армии

Начало романа читайте здесь.

Предыдущую главу читайте здесь

Глава 11

Кэндзи наконец прибыл на станцию Хойрен.

Он спрыгнул на дощатый настил перрона и огляделся; его удивило множество военных: на земле повзводно сидели солдаты, рядом стояли офицеры. Кэндзи спросил, где находится комендатура.

Здание комендатуры вплотную примыкало к станции, собственно, оно являлось его продолжением; он вошёл и быстро сориентировался по висевшим на дверях длинным деревянным табличкам. В узком коридоре у двери коменданта ждали три младших офицера, он встал за ними и приготовил конверт с предписанием.

Комендант, на удивление молодой майор, бегло посмотрел бумагу, сверился по списку, взял чистый листок, написал несколько иероглифов, сложил, сунул Кэндзи и посмотрел в сторону следующего офицера. Кэндзи понял, что аудиенция закончена и вышел из комендатуры, он развернул листок и увидел там только цифры. Он осмотрелся. На его глазах один из офицеров подал команду, сидевшие на корточках солдаты встали и втянулись колонной по два на узкую дорожку, которая вела от перрона за станционное здание. По тому, как солдаты навесили на себя винтовки и ранцы, он понял, что взвод идёт к месту посадки в машины. Тут до Кэндзи дошёл смысл написанного — это был номер автомобиля, в который и он должен сесть и следовать к месту назначения.

Он последний раз оглянулся на перрон и пристроился в хвост уходящей колонны. Лейтенант, посмотрел на него, увидел точно такой же листок, который держал сам, и ничего не сказал.

Позади станции располагалась большая площадка, на ней стояли с десяток грузовиков с накрытыми брезентом кузовами; лейтенант скомандовал «Стой!», глянул в свой листок и пошёл искать грузовик. Кэндзи посмотрел на свой и пошёл за лейтенантом.

Солнце ушло за сопки, на площадке стемнело, однако фонари на столбах не зажглись, горели несколько окон в здании станции; водители грузовиков включили фары автомобилей, закрытые маскировочными щитками, те светили плоскими и широкими, как лезвия мечей, горизонтальными лучами. Кэндзи потерял из виду лейтенанта, но тот, видимо, нашёл свой грузовик, потому что раздалась команда, Кэндзи узнал его по голосу и краем глаза увидел, как взвод, стоявший в ожидании, дрогнул, приподнял винтовки, тряхнул ранцами и побежал трусцой к заднему борту машины, у которой водитель пытался закинуть на крышу брезентовый полог.

— Кого ищете, господин?.. — услышал Кэндзи из­-за спины. Он обернулся, перед ним стоял подпрапорщик с белой повязкой на рукаве. — Старший машины подпрапорщик Куроки! — представился он.

Кэндзи протянул записку, подпрапорщик пристроил её под луч фары стоявшего поблизости грузовика и указал:

— Этот! Можете садиться.

Коити поблагодарил и, сопровождаемый подпрапорщиком, пошёл к грузовику.

Только сейчас он понял, что, наверное, своим внешним видом он должен производить странное впечатление, и действительно, сойдя на перрон, он не увидел ни одного гражданского, то есть никого в гражданской одежде. А сейчас, подойдя к тихо урчащему грузовику, он услышал тишину, несмотря на то здесь находились десятки и сотни людей, они закидывали за плечи железные винтовки, топали по брусчатке подбитыми железными гвоздями ботинками, на площадь выходил следующий взвод; солдаты топнули башмаками, когда остановились, положили винтовки на брусчатку; раздалась команда офицера, откинулся борт грузовика; перед посадкой солдатам было разрешено покурить, они засветились огоньками, и от них стали подниматься дымки, прорезаемые узкими лучами фар. Куря сигареты, они заговорили, но Кэндзи их не услышал. Через несколько минут раздалась команда, солдаты бросили недокуренные сигареты, залезли в кузов, закрыли брезентовый полог, и стали выезжать.

И было тихо.

— Вы садитесь… господин?..

— Лейтенант! А что, уже можно ехать?

— Можно, у нас в машине ящик с документами, несколько мешков с обмундированием и комендантских четыре человека. Ждали вас!

— Все уже на месте?

— Так точно! Вы где сядете, в кабине?

Глядя на подпрапорщика, Кэндзи на секунду задумался.

— Сколько ехать?

Подпрапорщик посмотрел на часы:

— К утру должны быть!

В этот момент Кэндзи почувствовал, что день прошёл и он устал.

— А в кузове будет место лечь? — не очень уверенно спросил он.

— В кузове можно лечь, там есть несколько мешков с обмундированием, мягкие, но ваш костюм…

— А может, есть во что переодеться?

Старший машины, подпрапорщик Куроки пошёл к заднему борту и тихо крикнул:

— Вака́дзуки, подай мне вон тот мешок с обмундированием!

— Этот?

В кузове зашевелились, машина стала качаться и скрипеть рессорами, подпрапорщик подхватил поданный ему из кузова большой раздутый мешок и понёс к кабине, открыл дверцу, устроил мешок на сиденье, вытащил из кармана маленький, обмотанный кожаным ремешком а́йкути и подрезал суровую нитку, которой мешок был зашит через край. — Вот френч, господин лейтенант… вот брюки! — Он поднёс их к поясу Кэндзи. — Немного длинны, но зато можете надеть прямо на свои. Ваши новенькие не испачкаются, а потом их можно будет отутюжить! А френч я достал вам самый большой, завернётесь в него и не замёрзнете, ночи в горах холодные!

Кэндзи взял френч, надел в рукава, подумал снять туфли, но тогда пришлось бы вставать ногами на брусчатку…

— А почему бы вам всё же не сесть в кабину? — спросил подпрапорщик.

— Не люблю спать сидя… завтра утром будут болеть и голова и шея.

— Понимаю, мне тоже надо голову уложить; да и шея оборвётся, так будет мотать по дороге.

— Плохие дороги?

— Откуда же им тут взяться хорошим? Корея!

Кэндзи усмехнулся, видимо, подпрапорщик был большим патриотом Японии, плохо отзываясь о корейских дорогах: от порта Цинампо Коити проехал на поезде половину страны и из окна вагона видел только хорошие дороги.

Однако говорить больше было не о чем, Кэндзи понял, что уже завтра его, скорее всего, ждёт какая­то новая жизнь, о которой он мечтал… и сейчас он пожалел, что не прихватил с собой хотя бы маленькую бутылочку сакэ…

Он запрыгнул в кузов, за ним закрылся борт, опустился брезентовый полог, и в полной темноте он услышал, как напротив задвигались люди на боковой скамейке. Он вспомнил, как зовут того, к кому обращался подпрапорщик.

— Господин Вакадзуки, вы особенно не беспокойтесь, я сяду вот здесь и постараюсь вас не очень стеснить. Нам долго ехать? — спросил Кэндзи без особой надежды.

— Нам, господин…

— Лейтенант!

— …нам, господин лейтенант, доехать можно было бы и быстро, однако есть две трудности…

Кэндзи ждал продолжения.

— Если бы не две трудности! — повторил тот, который отозвался на фамилию Вакадзуки и замолчал, видимо ожидая вопроса, но Кэндзи тоже молчал и ждал, и комендантский солдат — так сказал подпрапорщик Куроки про других пассажиров в кузове — сказал: — Первая, господин лейтенант, — ночь, а дороги здесь не ахти какие, а вторая… Вы ещё не спите, господин лейтенант?

— Нет, господин Вакадзуки, не сплю, какая вторая трудность?

Вакадзуки ответил, понизив голос почти до шёпота:

— Нам не велено их говорить, этих слов, но если вы настаиваете…

— Говорите, Вакадзуки…

— Партизаны!

— А почему не велено говорить?

— Начальство так приказало, и потом, говорить об этом на ночь глядя — дело нехорошее!

Около получаса, пока Кэндзи в темноте устраивался то так, то эдак, — он никогда не спал в кузове грузовика, да ещё на ходу, — машина шла по хорошей, ровной дороге, и ему было странно, о какой плохой говорили Куроки и этот солдат, его сосед по кузову. Кэндзи по его севшему, дребезжащему голосу подумал, что Вакадзуки, скорее всего, старый солдат. «А это хорошо, если он старый! — подумал Кэндзи. — Раз старый, значит, опытный, с таким можно всё преодолеть!» Потом машина стала всё чаще замедлять ход и то проваливалась в яму и клонилась на бок так, что становилось страшно что перевернётся, то, ревя мотором, кренилась на другой бок и как будто бы сама себя вытягивала куда­-то наверх.

«Хорошо, что не успел заснуть, — подумал Кэндзи. — Если бы заснул и сейчас проснулся, уже бы не заснул всю ночь!»

Постепенно он привык к болтанке и рытвинам. Всё же это было не так неприятно, как морская качка, хотя и на быстроходном, но всё же утлом катеришке, который мотало как бумажный фонарь на ветру.

Между двумя очередными ямами машина какое­-то время шла по относительно ровной дороге, и Кэндзи вдруг почувствовал запах. Он принюхался, запах был очень знакомый — то появлялся, то исчезал. «Что это такое? — подумал он; он был уверен, что помнит этот запах с детства, но сейчас вспомнить не мог… — В детстве или уже позже?» И вспомнил — это был запах обыкновенной японской квашеной редьки. Он сразу напомнил ему его сэнсэя, старого ронина, потерявшего своего сёгуна и после этого искавшего себе смерти по всей Японии и так и не нашедшего её. Когда отец приютил оборванного старика с двумя мечами за поясом, первое, что тот попросил, была квашеная редька; и когда отец нанял его учителем к маленькому Кэндзи, с первого дня и до переезда в город в школу запах квашеной редьки опережал появление сэнсэя и выветривался только после его ухода.

Кэндзи ворочался среди мешков с обмундированием, мешки давно разъехались под ним, он стал их собирать, но они снова разъезжались, он уже лежал на дощатом полу, рискуя оказаться под скамейкой справа или уткнуться носом в большой деревянный ящик слева, и вдруг сверху, прямо над собой услышал голос Вакадзуки:

— Господин лейтенант, вам не спится, не хотите разделить с нами компанию?

Лежать просто так на полу между разъехавшимися мешками было нелепо. Было, конечно, неправильно принимать приглашение подчинённых, но это лучше, чем тереться спиной о шершавые доски кузова.

— Спасибо, господин Вакадзуки, за приглашение! — сказал Кэндзи, в этот момент вспыхнул огонёк зажигалки, и он увидел, что сверху, откуда только что прозвучал голос Вакадзуки, на него смотрят трое солдат, сидящих в ряд на лавке напротив. Кэндзи сел на лавку. На ящике стояли четыре — Кэндзи пересчитал, солдат было четверо — металлические коробочки с едой. Сидевший между солдатами рядовой первого разряда Вакадзуки, на вид самый старший из всех, — над ним ещё витал звук его голоса, — покопался у себя под ногами и вытащил пятую. Потом он толкнул локтем соседа слева, тоже старого солдата, рядового первого разряда, но несколько моложе, тот с пониманием глянул на него и, теснясь, снял с пояса и положил рядом с коробочками металлическую флягу. После этого Вакадзуки бросил взгляд на молодого, сидевшего на самом краю четвёртого солдата, он на полусогнутых перебрался к Кэндзи и стал растаскивать мешки, солдаты подвинули ящик на середину между лавками, и Вакадзуки пригласил Кэндзи к их импровизированному столу.

— Суль! — с сожалением произнёс Вакадзуки, отвинтил у фляги крышку и понюхал. — Корейская! Очень крепкая!

Воцарилась тишина, солдаты смотрели на Кэндзи, они ждали его решения.

Кэндзи подумал, что он им пока не командир, да ещё и так странно одетый, а они пока не его солдаты-подчинённые, и из благодарности за то, что они, хотя и молча, но спрашивают его разрешения, махнул рукой.

От плеснутой на дно эмалированных кружек водки пахло резко и сильно, совсем не так, как от мягкой, слабенькой японской сакэ. Солдаты глядели в свои кружки, и было видно, как они внутренне готовятся выпить крепкий напиток. В кузове периодически наступала темнота, а если точнее, то иногда появлялся свет. Если надо было сделать что­то ответственное, например, налить водки и не расплескать, — солдаты, то один, то другой, зажигали спичку или чиркали зажигалкой. Всё остальное время было до черноты темно, хотя даже к этой темноте глаза привыкли и Кэндзи стал различать фигуры, мелькающие белые руки, белые платки, которые солдаты, призванные из деревень крестьяне, по привычке скрутили в жгуты и повязали себе на лбы.

На ящике появилось что-то новое, оно было открыто, и по кузову потёк резкий кислый запах квашеной капусты. В это время один из солдат засветил огонёк, и к запаху капусты с острым перцем добавился едкий запах горящего в зажигалке бензина.

— Мы тут, господин лейтенант, — успел сказать Вакадзуки, пока горела зажигалка, — поняли, что если пить корейскую водку, то её нужно закусывать корейской капустой, и получается так: если пьём суль — то закусываем кимчи́.

Огонёк погас.

После таких вспышек темнота становилась ещё чернее, и Вакадзуки произнёс:

— Держите ваши кружки, сейчас опять начнет мотать!

Кэндзи нащупал свою, приподнял и несколько секунд ждал, когда прозвучит тост или его, как старшего по званию, попросят произнести традиционный тост за императора, однако он услышал, как засипели обожжённые крепкой водкой глотки и засопели носы. Ещё он услышал, как палочки начали стучать и шаркать по дну коробочек с едой. Он выпил, нащупал, куда поставить свою кружку, и тут вновь чиркнула зажигалка и осветились лица солдат с Вакадзуки в середине — он протягивал Кэндзи пару палочек.

— Вот возьмите! А вот это, — он подвинул одну из коробочек, — ваша еда, а вот кимчи. — И он поддержал локоть светившего зажигалкой солдата, чтобы тот не гасил. — Попробуйте, оно непривычное и очень острое, но если об этом не думать, то есть можно.

Свет погас в тот момент, когда Вакадзуки снова разлил и предложил всем взять свои кружки, это было очень вовремя, потому что машина накренилась набок и провалилась глубоко вниз. Кэндзи успел поднести кружку к губам, водка боком вылилась ему на щёку, но он успел отпить больше половины, в это время машина притормозила, потом взвыла мотором и рванула вперёд и наверх.

— Коматта­на! — чертыхнулись солдаты одновременно.

— К­со! — в подтверждение выматерился Вакадзуки.

Боковым зрением Кэндзи увидел, как колыхнулся полог кузова и мелькнула полная луна, на мгновение осветившая всех сидящих.

— Может быть, открыть полог? — спросил он. — Будет светлее!

— Светлее будет, господин лейтенант, но задохнёмся от пыли! Вот если бы полил дождь!

— Если польёт дождь, тогда и вовсе не доедем, только­-только просохло, — сказал старый солдат, который сидел рядом с Вакадзуки.

— И так может быть! А вы, господин лейтенант, к темноте ещё не привыкли?

Вопрос был резонный, Кэндзи уже привык к темноте и различал, где стоит его кружка, где коробочка с едой, а где корейская капуста.

— Ну вот! — подытожил Вакадзуки. — Ещё пара ям, и дорога будет ровнее!

— Часто приходится ездить? — поинтересовался Кэндзи.

— Практически каждый день или через день!

— И давно?

— Две? Или три недели? — спросил Вакадзуки у попутчиков.

— Две с половиной, почти двадцать дней.

У Кэндзи были ещё вопросы, но он не стал задавать, понимая, что хотя каждый солдат знает много, но не всегда может ответить, потому что должен соблюдать секретность, а с другой стороны, солдат не может не ответить, когда его спрашивает старший по званию, тем более офицер.

Кэндзи поскрёб палочками, наугад подхватил кусочек капустного листа, и капнул себе на подбородок. Только сейчас, съев корейской капусты без водки, он почувствовал, какая она перчёная. Что­то вдруг коснулось его руки, это было холодное дно фляги, которую, судя по всему, ему протягивал Вакадзуки, и он услышал его голос:

— Господин лейтенант, здесь холодный чай, выпейте, их капуста — это не наша редька, — к сожалению, уже кончилась, — ужас какая перчёная.

Кэндзи с благодарностью взял флягу, уже открытую, и с удовольствием освежил рот, в это время грузовик снова дёрнулся, и Кэндзи пролил чай. Он рукавом вытер подбородок и подумал, что кому­нибудь достанется этот френч, пропахший водкой и квашеной капустой и залитый чаем.

Машина пошла ровнее, Кэндзи почувствовал, что хочет спать, он подумал, что надо было бы снова собрать в кучу мешки и попытаться улечься, в этот момент мимо него, держась за гнутые рёбра кузова, снова пробрался молодой солдат и занялся мешками.

— Аккуратно всё положи и свяжи шнурками, они пришиты к углам мешков, понял меня, мидзуно́ми я́ро?

— Так точно! — ответил солдат, которого Вакадзуки обозвал «мидзуноми яро».

«Почему «мидзуноми яро»? — подумал Кэндзи. — Он так беден? Надо будет с ним поговорить». Когда загорались огоньки спичек и зажигалок, Кэндзи видел очень молодого солдата сидевшего отдельно от всех справа, ещё он заметил, что тот всё время вздыхает и перхает, как бывает, когда человек простыл или когда глубоко в горле застрянет мелкая рыбья косточка и её невозможно ни достать, ни проглотить.

— Спасибо! — поблагодарил Кэндзи и стал устраиваться на ставших мягкими аккуратно уложенных и связанных между собой мешках с обмундированием.

— Ну что ты там возишься, мидзуноми яро! — грубо окликнул солдата Вакадзуки. — Не надоедай господину лейтенанту!

— Как вас зовут? — тихо спросил Кэндзи.

— Коскэ! — так же тихо ответил солдат.

— Да, да, господин лейтенант! Этого мидзуноми яро почему­-то зовут именно Коскэ!

Кэндзи никак не отреагировал на слова Вакадзуки, он только подумал: «А что же в этом удивительного, ну Коскэ и Коскэ, так же как меня зовут Кэндзи!»

— Эй, мидзуноми яро, давай садись! Не мешай господину лейтенанту! Или, может, ты пожаловаться хочешь? Ты смотри у меня!

Кэндзи услышал, как тот, которого Вакадзуки так упорно называл этой обидной кличкой бедняка, у которого нет денег на чай и он пьёт только сырую воду, уселся на самый край скамейки у полога.

«Надо выяснить, почему Вакадзуки так грубо обращается с ним?» — подумал он. Он мог сделать этого прямо сейчас, но после ужина и ощущения ровности и мягкости под спиной на правильно разложенных и связанных между собой мешках ему уже не хотелось никаких выяснений, тем более что было очевидно, что Вакадзуки уже пьян и разговор с ним, скорее всего, будет бесполезным.

— Так вот! — Он снова услышал скрипучий голос Вакадзуки. — Я продолжу эту историю!

«Когда он успел? — подумал Кэндзи. — Хотя фляжка с водкой у него в руках, а здесь темно, и сам себе он мог плеснуть и побольше!..»

— …Я, господа солдаты, когда впервые услышал эту историю, так даже не поверил, а, судя по всему, это было где­то в наших местах, я из префектуры Когоси́ма, что на острове Кюсю́, самый юг. У нас, как и в этой истории, слива цветёт тоже в феврале. Может, она ещё в каких местах цветёт в феврале, этого я не знаю, но у нас она точно цветёт в феврале!..

— Тут она вовсе не цветёт, или если цветёт, так уж где­-нибудь в июле… — произнёс голос, как показалось Кэндзи, другого старого солдата.

Это была удачная шутка, и все рассмеялись, Кэндзи только не услышал смеха из того угла, где сидел молодой солдат Коскэ.

— Да­а! Эта Корея… это совсем не то, что у нас… — сказал ещё один совсем незнакомый голос.

— А ты откуда? — спросил Вакадзуки.

— Я? Я из Саппоро.

— Откуда­-откуда?

— Из Саппоро! Остров Хоккайдо! Недалеко от Саппоро, день езды…

На сей раз в кузове громко смеялись все, Кэндзи даже показалось, что и из угла, где сидел Коскэ, тоже послышалось какое-­то всхлипывание, похожее на смех.

— Ну ты — деревенщина! Где же это видано, чтобы на Хоккайдо что-­то цвело, у вас там даже рис не растёт! — Голос Вакадзуки становился громче и скрипучее.

Уроженец Хоккайдо промолчал; смех затих, в кузов снова прорвался шум мотора, и машина стала задирать нос так высоко, что Кэндзи чуть было не поехал на своих мешках вниз к заднему откидному борту и даже ухватился рукой за стойку скамейки.

— Хватит смеяться, расхохотались! Сейчас самые опасные места проезжаем! Господин лейтенант, вы не спите?

Кэндзи не спал, но не признался, ему не хотелось вступать в разговор, наверняка его стали бы спрашивать о том, чего он не знал, а отнекиваться было бы неудобно, солдаты бы ему всё равно не поверили, они бы подумали, что сначала он пил их водку, а теперь задрал нос. Ему, наоборот, было интересно послушать, о чём будут говорить эти простые люди, которые попали в такую необычную для себя обстановку, не только в армию, но и в другую страну, а японцы трудно переносят разлуку с родиной — это было хорошо известно.

Кэндзи лежал на спине головой к кабине и иногда видел, когда полог кузова сильно болтало, что солдат Коскэ, сидевший отдельно от всех в дальнем углу, вдруг освещался мелькавшей луной. Он выглядел странно — то широко открытыми глазами он глядел в одну точку, то его глаза были закрыты, и, если бы не болтанка на дорожных ухабах, его можно было бы принять за человека, спящего глубоким сном.

После ужина в темноте, уборки оставшейся еды и заворачивания в бумагу солдаты и даже Вакадзуки какое­-то время молчали; Кэндзи показалось, что кто­то захрапел, машину дёрнуло, и храп прекратился, и тут послышался шёпот Вакадзуки:

— Ну что, братцы, продолжу­ка я свою историю, вот только… — Он не договорил, и Кэндзи услышал, как он стал пить из горлышка, потом шумно выдохнул и сиплым голосом пожелал, чтобы завтра богиня Аматэрасу пронесла мимо него подпрапорщика Куроки. Потом Кэндзи услышал, как глотал и так же шумно со свистом выдыхал другой старый солдат, его сосед, потом два маленьких глоточка досталось их третьему компаньону, солдату с Хоккайдо, имя которого ни разу и никем не было произнесено; потом сильно запахло корейской капустой, и Вакадзуки заговорил, сначала шёпотом, потом громче, а потом в полный голос: — Так вот, братцы! Может быть, ещё где­-то слива цветёт в феврале, я этого знать не могу, но только в наших местах, в префектуре Когосима, что на острове Кюсю, это именно так!

Его речь была нетверда, может быть, сильно болтало машину, может быть, уже была глубокая ночь, а может быть, оказалась слишком крепкой корейская водка— суль, только рассказ его, несмотря на всё это, уже почти не прерывался. Кэндзи слушал; иногда слова Вакадзуки сливались с гулом мотора и другими шумами, иногда он говорил в полной тишине. Кэндзи глянул в сторону Коскэ, и, хотя было темно, ему показалось, что тот тоже слушает Вакадзуки.

— Тише ты, Вакадзуки, разбудишь лейтенанта…

— Нет, лейтенанта беспокоить не надо, он ещё птенец, городской и желторотый, его даже жалко, пусть спит…

— И Коскэ тоже не трогай, если он уже дрыхнет. Ты его за целый день замордовал, даром что он сын учителя, культурный, не в пример тебе! Рассказывай давай!

Кэндзи с удивлением слушал речь второго старого солдата, такого же рядового первого разряда, как Вакадзуки; у Кэндзи даже появился вопрос, а кто в кузове из них старший? И тут он поймал себя на том, что никто ни разу не назвал этого солдата по имени. «Надо будет завтра поинтересоваться! Хотя зачем? Увижу ли я их когда­-нибудь после этой поездки?»

— Ну что там у тебя застряло?

— Ничего у меня не застряло! А что там осталось во фляжке? Эй, Хоккайдо­Саппоро, что там осталось?

— Ничего, господин рядовой первого разряда, ничего не осталось…

— Да? Обидно! А как тебя зовут, Хоккайдо­-Саппоро?

— Меня? Рядовой второго разря…

В это время мотор грузовика взревел на очередном подъёме, и Кэндзи не разобрал имени солдата с острова Хоккайдо.

— Вот ещё одна фляжка, тут ещё половина осталась, но ты особо не усердствуй… — услышал Кэндзи слова второго старого солдата, видимо обращённые к Вакадзуки, — что­-то ты никак не разгонишься со своей историей или уже спишь?

— Нет! Как можно? — сказал Вакадзуки и забулькал. — Сейчас… — просипел он.

Кэндзи слушал их разговор, напоминавший ему слышанное в детстве ленивое ночное перебрёхивание деревенских собак, и он вспомнил:

Крестьяне отказались от сакэ!

А от чего они откажутся ещё,

Когда им будет хуже!

Когда он впервые, давным-­давно, в начальных классах услышал это классическое хокку, оно было ему непонятно. Он видел крестьян, которые в праздники с удовольствием пили сакэ, и не представлял себе, что такое может произойти, чтобы они могли от этого отказаться; однако вот же — Вакадзуки пьёт, а другие — нет.

— Короче говоря, эта история о том, как дзорито́ри Коскэ устроился слугой к знатному самураю Ии́дзиме и не знал, что Иидзима двадцать лет тому назад зарубил только что купленным мечом работы мастера Тосиро́ Ёсими́цу его отца, тоже знатного самурая, только пьяницу и дебошира. Это было в пригороде, где жила семья этого самурая — отца Коскэ, а Иидзима был там проездом, и его никто не знал.

— А почему Иидзима убил его отца? — ленивым голосом спросил второй старый солдат.

— Пьяный тот был и стал бить слугу Иидзимы, а это так у самураев не полагается…

— А как полагается?

— А полагается, чтобы сам самурай наказывал своего слугу­-дзоритори, понял? Вот я и говорю, что нанялся Коскэ к убийце своего отца…

— Он хотел его убить?.. — не удержался молодой солдат, к которому уже прочно пристала кличка «Хоккайдо­-Саппоро».

— Не перебивай, Хоккайдо­-Саппоро! Что ты, невежа, всё время выпрыгиваешь, как лягушка, которая хочет из колодца увидеть весь мир! Имей терпение! Он не знал, что Иидзима является убийцей его отца! — повторил Вакадзуки.

— А зачем же он тогда к нему нанимался? — не удержался от вопроса второй старый солдат.

«Затем, что Иидзима был мастером фехтования на мечах!» — за Вакадзуки договорил про себя Кэндзи, он сразу вспомнил эту ставшую классической пьесу театра кабуки в Токио, ей уже насчитывалось почти двести лет.

— …А затем, что Иидзима был знатнейший в округе фехтовальщик на мечах школы «синкогэ́ рю». Но самое интересное тут другое: когда Коскэ рассказал, зачем он хочет наняться к нему слугой, тот сразу вспомнил, что это он убил его отца, и…

— Убил Коскэ!!! — Кэндзи услышал в голосе второго старого солдата нотку азарта.

— Ну и вовсе нет! Он, наоборот, стал его обучать искусству фехтования! Но вы все время перебиваете меня! Что там ещё во фляжке, есть что-­нибудь?

— Есть, но ты успеешь раньше напиться, чем расскажешь! — На сей раз Кэндзи услышал в голосе второго старого солдата издёвку.

— Больно ты строг, господин рядовой первого разряда!

— Хоккайдо­-Саппоро, дай ему глоток!

Кэндзи услышал сипение и глотки́, как будто бы Вакадзуки глотал не водку, а собственный кадык.

— Хэ­э­э­э! — выдохнул Вакадзуки. — Ну вот, так­-то лучше! А потом было самое интересное, потом Коскэ узнал, что служанка этого самого господина Иидзимы спуталась с родственником его соседа, тоже самурая…

— А куда смотрела жена Иидзимы?

Вакадзуки помолчал и с трудом выдавил из себя, видимо, крепкая водка основательно перехватила ему горло:

— Она умерла. Она незадолго до своей смерти привела в дом эту самую служанку, а после её смерти Иидзима стал жить с этой служанкой как с женой, и она стала в его доме хозяйкой… подлая баба!

— А Иидзима этого не знал?

— Вы всё время забегаете вперёд, ну вас совсем!

— Так ты не рассказываешь, а плаваешь, как священный карп в небесной воде!

— Тоже мне нашёл сравнение! Священный карп — он и есть священный карп, а я кто?

— А ты, Вакадзуки, хреновый рассказчик! Вот ты кто!

В кузове повисла тишина, и Кэндзи осторожно прокашлялся.

— Ну вот! Разбудили-­таки лейтенанта! Господин лейтенант, вы спите? — Это был голос Вакадзуки.

Кэндзи промолчал.

— Так рассказывать мне или нет? — с обидой спросил он шёпотом.

— Валяй, нам ехать ещё до утра, а спать нельзя!

— Тогда не подначивай!

— Ладно, не буду!

— Так вот, нанялся Коскэ к Иидзиме слугой, и тот стал обучать его искусству меча! Коскэ был очень честный слуга и со всем рвением служил своему господину. Однажды, когда он ночью обходил с дозором ограду вокруг дома своего господина, а тот в это время был старшим на дежурстве у князя, то увидел, что садовая калитка открыта и рядом с ней стоят чужие гэ́та. Он стал тихо обыскивать дом и обнаружил, что в покоях служанки кто­-то есть. Он прислушался к разговору и узнал, что они — эта служанка и её любовник, который к ней тайно пришёл, — задумали убить господина…

Кэндзи слушал знакомую с детства историю, он смотрел её в театре кабуки, пьеса называлась «Пионовый фонарь»,

он помнил сцену, когда дзоритори Коскэ обнаружил около задней калитки дома господина чужую обувь и подслушал служанку и её любовника, и очень переживал, потому что любовник и служанка в свою очередь обнаружили Коскэ и стали его шельмовать перед господином, и даже подстроили так, что обвинили Коскэ в краже у господина ста золотых монет; им очень нужно было, чтобы господин уволил Коскэ или лучше зарубил его, тогда никто не помешал бы им тайно расправиться с самим господином. Кэндзи слушал, иногда на короткое время он забывался сном, а когда просыпался, то снова слышал рассказ Вакадзуки и тишину, в которой того слушали солдаты.

— Короче говоря, Коскэ понял, что он не сможет доказать правды и своей невиновности и решил, что убьёт неверную служанку и прелюбодея любовника и совершит сэ́ппуку, и тогда он снял со стены старую пику с ржавым наконечником и стал его точить…

— Молодец! — шёпотом сказал второй старый солдат. — Ты слышал, Хоккайдо­Саппоро, как надо обращаться с оружием, а ты чистишь свою винтовку?

— Снова ты перебиваешь меня! — обиделся Вакадзуки.

— Извини, Вакадзуки, больше не буду, продолжай!

— Так вот, за этим занятием, когда Коскэ натачивал ржавый наконечник, его застал его господин и спросил, мол, что ты делаешь? Коскэ сказал, что точит наконечник пики, на тот случай, если в дом ворвутся разбойники. Это он так соврал господину! А тот ухмыльнулся и говорит: «На что же ты будешь годен, если не сможешь убить человека ржавой пикой? Тем более что ненавистного тебе человека лучше убить именно ржавой пикой — ему больнее, а тебе приятнее…» Так сказал знатный самурай Иидзима, он знал, что Коскэ его кровник и должен его убить, потому что сам он убил его отца, но об этом не знал Коскэ…

Кэндзи вспомнил, что в своё время он тоже удивился такому совету самурая, тем более когда узнал, что за этим последовало.

— Какой мудрый этот господин Иидзима, убить врага ржавой пикой, — снова перебил Вакадзуки второй старый солдат, — поверженный враг должен мучиться перед смертью…

— Ну вот! Ты опять меня перебил и испортил всё настроение, отдай фляжку, Аидзава!

— Сумимасэ́н, Вакадзуки­сан! — извинился Аидзава, оказывается, так звали второго старого солдата. — Возьми фляжку, выпей, ты хороший рассказчик, я больше не буду!

— То­-то! — сказал Вакадзуки, и Кэндзи услышал, как забулькала водка. — Вот теперь хорошо, теперь я закончу!

— А ты не торопись, нам ещё ехать и ехать. Правильно, Хоккайдо­Саппоро?

Кэндзи не расслышал ответа молодого солдата, но открыл глаза, в этот момент заполоскало полог кузова, и в свете луны он увидел глаза солдата Коскэ, который продолжал сидеть в самом конце скамейки. Он сидел в той же позе и расширенными глазами смотрел куда-­то в середину кузова. В его взгляде было столько боли, что Кэндзи стало неудобно оттого, что он подсматривает.

— Господин Иидзима был настоящий самурай, никто не знал, что он замыслил.

— Ну-­у!!! — не удержался Аидзава.

— Вот тебе и «ну­-у!». Вечером, когда все легли спать, Коскэ спрятался и вдруг увидел, как к покоям служанки приближается какая-­то мужская фигура; он выскочил, ударил пикой и с ужасом обнаружил, что это был его господин!

— Вот это да!!! — выдохнул Аидзава.

— Слушай дальше! А у служанки её любовник уже был, поэтому Коскэ ждал его зря. А господин про них всё знал, он знал, что задумал Коскэ, и ему надо было дать Коскэ, своему кровнику, убить себя, но сделать это так, чтобы потом самого Коскэ не казнили за убийство своего же господина. Тогда Иидзима и прикинулся любовником служанки! Коскэ на него напал и смертельно ранил, но у господина уже было написано завещание, по которому Коскэ становился его наследником! Наследником дома Иидзимы! Но только в том случае, если он отомстит прелюбодеям! И раненый Иидзима отослал Коскэ из дома, сам вошёл в покои служанки, этой сволочной бабы, и дал себя убить её любовнику, но прежде сильно ранил его самого. Хотя и смертельно раненный, он, будучи мастером меча школы «синкогэ рю», ранил врага.

Вакадзуки замолчал.

Все, кто его слушал, а его слушали все, кто находился в кузове, ждали, что он продолжит, но он молчал. И снова не выдержал Аидзава:

— А зачем всё это?

— Эх, ты, крестьянская твоя башка! Это у нас всё просто, а у них, у самураев, всё по закону…

— Ну?

— Что «ну»? У Иидзимы не было наследника, и он хотел назначить наследником своего преданного слугу Коскэ, он же тоже был из самурайского рода, но тот был его кровником, хотя об этом никто и не знал, но сам­то он знал! Теперь понял?

— Нет! — честно признался Аидзава.

— Я и вижу, что нет! Он дал Коскэ возможность себя ранить и этим завершить кровную месть, но одновременно он отомстил прелюбодеям, хотя раненый прелюбодей со служанкой потом убежали. Все подумали, что Иидзиму на самом деле убил любовник, а такое убийство самурая в его доме — это позор, если оно не будет отомщено, так мне объяснял мой дед, поэтому Коскэ должен был им отомстить и на его могилу принести их отрубленные головы. Тогда он по завещанию Иидзимы и становился законным наследником дома. А отомщённый дом снова восстанавливается в своих правах. Так в конце концов и получилось, и верный Коскэ настиг прелюбодеев, убил их, стал самураем и хозяином дома Иидзимы! Вот так надо служить своему господину, а нам, простым солдатам, — своему императору. Я так думаю! А не то что эти, которым запретили носить по два меча, и они, сопляки, два года назад решили, что император — это их собственность! Слышишь, мидзуноми яро! Эй, Коскэ!..

С каким удовольствием Кэндзи слушал пересказ Вакадзуки старой любимой пьесы, с таким же неудовольствием он услышал его последние слова, это его сильно покоробило, и он не выдержал:

— Господин Вакадзуки, я не слышал, о чём вы только что говорили, но сейчас уже слишком поздно. Если вам не положено спать — назначьте дежурного и определите смены, и не стоит так кричать. Вы меня поняли?

Вакадзуки, ошарашенный неожиданными словами лейтенанта, вскочил, ударился головой о ребро кузова и сказал: «Слушаюсь!»

После этого в машине повисла тишина; было слышно, как на плохой дороге ревёт мотор, а на хорошей — шуршат шины их грузовика. Кэндзи лежал, он не мог заснуть и уже не хотел, потом он привстал на локтях, привыкшими к темноте глазами оглядел попутчиков и увидел, что Вакадзуки спит, уткнувшись головой в сложенные на коленях руки; молодой Хоккайдо-­Саппоро повесил голову и держится за стоящую колом «арисаку»; не спал только старый солдат Аидзава, он тоже держался за свою «арисаку», с которой предусмотрительно снял штык.

И Коскэ.

«Ничего, завтра разберёмся, кто в машине старший и что это за привычка пить так много водки! — подумал Кэндзи. — Но Вакадзуки всё-­таки молодец, так понимать долг перед императором и так удачно подобрать для этого историю! Только он рассказал её не всю и не до конца».

Машина уже долго ехала по относительно хорошей дороге, Кэндзи лежал на уютных мягких мешках, вспоминал подробности из пьесы «Пионовый фонарь», очень красивой полусказки-­полубыли с привидениями и злодеями, о которых не рассказал Вакадзуки, романтической любовью и преданными своим благородным господам честными слугами.

Иногда он поворачивался с одного бока на другой, поглядывал и на Коскэ, но не мог понять — спит тот или нет.

Глава 12

Кэндзи проснулся от тишины.

Машина стояла пустая, в ней уже никого не было, и он сел; воздух в кузове стоял сгущенный, перегретый, почти горячий и пропахший кислым. Он почувствовал, что состояние его ничем не лучше, чем воздух, с сожалением оглядел мятую рубашку, и в голову пришла ужасная мысль о том, в каком состоянии его брюки.

«Да! — подумал он. — Чем же я сейчас лучше Сорокина?»

Сквозь щели между пологом и бортами кузова лучился тонкий свет и растворялся внутри, создавая в углах сумерки. Вдруг полог робко отошёл, и простреливший внутренность кузова яркий луч заставил Кэндзи сощуриться и закрыться ладонью.

— Господин лейтенант! Вы уже проснулись?

Между бортом и пологом появилась чёрная в контрастном свете голова в каскетке.

— Кто это? — наклоняя голову то в одну сторону, то в другую и стараясь уклониться от слепящего луча, спросил Кэндзи.

— Это я, господин лейтенант, рядовой второго разряда…

— Коскэ? — угадал по голосу Кэндзи.

— Так точно! Вас ждут в штабе, а меня назначили вашим ординарцем!

Кэндзи показалось, что в голосе молодого солдата звучат радостные нотки, его эта новость тоже обрадовала, но на всякий случай он спросил:

— А кто назначил?

— Подпрапорщик Куроки, господин лейтенант…

— А где сам подпрапорщик и остальные… — Он хотел сказать «из нашей машины», но запнулся и сказал: — Солдаты?

— Остальных погнали… — Коскэ тоже запнулся, — остальным приказали идти на склад и взять лопаты и кирки…

— Земляные работы? А почему вас не отправили с ними? — Кэндзи разговаривал полулёжа, привстав на локтях, ему очень хотелось всласть потянуться, но Коскэ уже загремел замками борта, и Кэндзи стал подниматься — было неудобно разговаривать с солдатом лёжа. Он подался вперёд, уцепился за стойку скамейки и почувствовал, как ноют спина и шея. «Всё­таки отлежал!» — подумал он. В это время Коскэ уже забрался в кузов, держа в руках стопку аккуратно сложенной формы.

— Почему не отправили? А я, господин лейтенант, наверное, произвожу впечатление больного и слабого, но я им не противоречу, пусть думают что хотят!

— Вас когда призвали? — спросил Кэндзи.

— В марте этого года!

«В марте этого года!» — с удивлением подумал он.

О всеобщей мобилизации, которая была объявлена в марте 1938 года, было известно; в штабы сообщили о подготовке больших учений, но, видимо, в какой­то момент он не услышал или не прочитал, что мобилизованных направляют в части и подразделения, расквартированные за границами Японии, поэтому он удивился, но не подал виду.

— Так, что? Зачем им раздали лопаты и кирки? Укреплять пограничные сооружения?

— Не знаю точно, но я краем уха слышал, что помогать артиллеристам…

«Вот как? — подумал Кэндзи. — Интересно, что на границе делает артиллерия, которой требуется помощь пехоты?» — но он опять не стал ничего уточнять.

— Я, господин лейтенант, если честно сказать, очень обрадовался, когда подпрапорщик Куроки сказал, чтобы я помогал вам и был у вас ординарцем.

— Почему? Вы не хотели идти на тяжёлые работы? — Кэндзи уже поднялся и разминал спину и шею, хотя это было непросто потому, что кузов оказался низким, чего ночью он даже не заметил. Он спросил это нарочито строго, Коскэ на секунду замер и удивлённо посмотрел на него.

— Никак нет, господин лейтенант! — Он ответил чётким и звонким голосом, каким обычно солдаты отвечают на вопросы старших по званию. — Мне было всё равно, куда идти, мне привычно, — и неожиданно, совсем как гражданский, он пожал плечами, — просто этот Вакадзуки… извините, рядовой первого разряда Вакадзуки, — он смолк и, стоя, так же как Кэндзи, пригнув голову из­за низкого тента, переступал с ноги на ногу, — он какой­то… он всё время тиранил меня из­за моего имени… а сегодня Куроки, извините, подпрапорщик Куроки, застал его пьяным…

«Тиранил»! — мысленно повторил за ним Кэндзи. — Странный этот Коскэ. — Он слушал солдата и думал: — Судя по всему — грамотный!»

— Я просто рад, что меня отправили не с ними, а вы, господин лейтенант, сразу видно, что из старинного самурайского рода, я буду рад вам служить, как настоящий асуги́ру! Вот ваше обмундирование! Вы переодевайтесь, а я подожду там, — сказал он, махнул рукой в сторону полога, отодвинул его и спрыгнул.

Перед тем как спрыгнуть, Коскэ расстелил лист обёрточной бумаги на скамейке и положил комплект выглаженного обмундирования; сделав это, он, пригибаясь под тентом, не совсем ловко повернулся и по инерции не то что спрыгнул с борта кузова, а скорее вывалился наружу. Кэндзи увидел это, усмехнулся и вспомнил поговорку «Исогэ́ба маварэ́!». Он стал снимать брюки и подумал: «Как хорошо это звучит по­японски — «Исогэба маварэ!», и как странно звучал бы русский перевод — «Торопишься — обойди!».

— Господин лейтенант, вот ваши сапоги! — послышался голос Коскэ, и в щель просунулась рука с парой новых блестящих, начищенных сапог.

— Спасибо! — испытывая неловкость перед такой услужливостью, промолвил Кэндзи. — А как вы узнали…

— А вот ваши туфли. — Из­за полога снова просунулась рука и поставила на дощатый настил туфли. — Подмерял прямо под них. Вы мне отдайте всё ваше, в чём вы ехали, и я всё это отнесу в вашу комнату…

— Каку… — От неожиданности успел выговорить только часть слова Кэндзи, но замолчал и подумал: «А чего я спрашиваю? Он лучше меня всё знает, хотя и молодой совсем!»

— Давайте, давайте, господин лейтенант, не стесняйтесь, если я ваш асугиру! Я и буду вашим настоящим асугиру!

«Асуги́ру — это хорошо! Только асугиру не полагались штаны, — а ты в штанах, — а только набедренная повязка и короткое кимоно; хакама полагались только самураям, хотя где это видано, чтобы рядом с самураем не было асугиру?» Кэндзи понравилась игра, в которую играл Коскэ.

Он надел чистое, пахнущее свежей глажкой тонкое нижнее бельё, натянул галифе, сел на скамейку и почувствовал, как толстое сукно непривычно, но приятно натянулось на коленях. Он взялся за правый сапог и стал натягивать, пятка застряла в узком бутылочном голенище и не просовывалась. От сапог остро пахло складом, скипидаром и новой кожей.

— А вы встаньте и топните ногой, пятка и проскочит! — крикнул из­за полога Коскэ.

Кэндзи, не разгибая спины, встал, выпрямил ноги, потянул пальцами за широкие матерчатые петли внутри голенища и надавил. Пятка, одетая в чистый шелковый носок, проскочила и уютно встала на место; он облегчённо вздохнул и распрямил спину.

— Ну как? Получилось? У меня тоже это плохо получалось, когда я в первый раз надевал эти грубые башмаки, а потом ничего, привык.

— А как вы оказались в армии, Коскэ? — Покряхтывая, Кэндзи начал примериваться ко второму сапогу.

— А случайно, господин лейтенант! Я не должен был оказаться в армии — я единственный сын у матери. Но староста нашей деревни обиделся на моего отца за то, что он сделал себе сэппуку в тридцать шестом, когда у них не получилось с путчем. Хотя мой отец не был самураем, а всего лишь школьным учителем, а староста сказал, что мой отец и вся наша семья — враги нашего императора, и отдал меня в армию вместо сына своего старшего брата…

— Вот как, а как же мать?

— А она всё поняла! Она у меня ещё молодая и очень умная, она поняла, что мне в нашей деревне так и так не жить, и не стала возражать… Я, когда вернусь домой, заберу её, и мы переедем жить к её сестре — моей тётке в О́сака… А может, она и сама переедет, как только продаст дом… Я давно не получал от неё писем… Уже месяц!

Левая пятка проскользнула, Кэндзи потопал ногами и взялся за принесённый Коскэ френч. В новых галифе, новых сапогах, которые оказались ему точно по ноге, он чувствовал себя обновлённо, неуютные ощущения тряской ночи прошли, всё, во что он сейчас оделся, было прочное, отглаженное, чистое и впору. Тугие петли френча даже потрескивали, когда он продавливал через них пуговицы; он застегнул френч и почувствовал плотные, упругие плечи, вправо и влево скосил глаза и увидел короткие поперечные красные контрпогончики с золотыми полосками и по одной звёздочке, золотой, на каждом. Кэндзи застегнул крючки на стойке воротника и почувствовал, как у него развернулись плечи и выпрямилась бы спина, если бы не низкий потолок кузова. Он ещё раз с облегчением вздохнул, потопал сапогами, Коскэ что­то продолжал говорить снаружи, и в это время он услышал ритмичный звук, как будто бы одновременно стучат много барабанов. Он прислушался и понял, что это бежит множество людей в ногу. Тут же раздался свисток, потом ещё один, и топот прекратился. Старший колонны, а это, Кэндзи догадался, была колонна солдат, прокричал несколько команд, и колонна снова побежала.

— Меняют людей на работах! Скоро придёт моя рота…

«Нет, Коскэ, в роту я тебя уже не отдам! Какой же ты мне тогда асугиру? Ты настоящий дзоритори, как тот, сказочный Коскэ, у хатамо́то Иидзимы, знатного самурая. Хотя я не Иидзима!»

— А за оружием вам, господин лейтенант, придётся пройти в штаб, и командир полка господин Танака вас уже ждет! У начальника штаба для вас есть какие­то бумаги, и вам, кроме всего, надо ещё позавтракать!

Кэндзи слушал Коскэ с удовольствием: оказалось правдой — он слышал об этом раньше и не очень верил, — что солдаты всегда в курсе всех дел и всё узнают раньше офицеров.

Он оглядел себя, подтянул портупеи, ремень, расправил складки френча и довольно крякнул. В этот момент Коскэ отодвинул полог кузова и солнечный свет ударил в глаза.

Коскэ держал в руках каскетку.

— Я, господин лейтенант, не имел с чем сравнить и в темноте вас почти не видел, поэтому взял, что мне показалось подходящим.

Кэндзи спрыгнул на землю, взял из рук Коскэ мягкую каскетку с твёрдым козырьком, надел и почувствовал, что и здесь его асугиру, нет — дзоритори, не ошибся — каскетка была в самый раз.

— Одну минуту, господин лейтенант, я только заберу ваши вещи из кузова и покажу вам, где находится штаб полка…

Кэндзи видел, что Коскэ смотрит на него с восхищением.

«Неужели наконец­то я похож на настоящего офицера?» — с гордостью подумал Кэндзи.

Через несколько минут он уже стоял у начальника штаба:

— Командир вас не сможет принять, он уехал на рекогносцировку с артиллеристами и погранжандармерией, вот ваш пакет, прочитайте и идите в третью казарму, там находятся те, кого вы должны опросить. — Начальник штаба говорил, не поднимая головы, было видно, что он устал, скорее всего, после нескольких ночей без сна, — Хотя всё это вы успеете! Идите завтракайте, осмотритесь, время для опроса выберете сами и хорошенько отоспитесь, ночь у вас была весёлая! Вы свободны!

Кэндзи развернулся к двери.

— Стойте!

Кэндзи повернулся.

— Забыл спросить! Как себя чувствует полковник Асакуса? Как его нога? И присядьте на минуту, вот табурет!

Через полчаса Кэндзи вышел из штаба.

Он только что закончил отвечать на вопросы хотя и уставшего, но оказавшегося общительным и даже весёлым начальника штаба о его близком приятеле полковнике Асакусе, с которым они вместе начинали службу в 1­й гвардейской дивизии; о жизни в столичном, как считал начальник штаба, Харбине, куда в феврале 1932 года он вступил с передовыми отрядами наступавшей японской армии; вспоминал знакомые улицы, «заведения», какие-то Кэндзи знал, а мимо некоторых проходил, не замечая…

— Однако, — подытожил в конце беседы начальник штаба, — Харбин никуда от нас не уйдет. Асакуса­сан охарактеризовал вас очень достойно, но вы немного не успели… ваша задача себя почти исчерпала, вам поручается опросить людей, которые ходили на ту сторону, и сделать доклад. Командиру полка и мне это очень поможет… короче говоря, скучать вам не дадим, скоро здесь начнётся! Советы уже подтянули с той стороны несколько своих стрелковых подразделений, так что, как говорили мои друзья французы, «на войне как на войне»…

Начальник штаба говорил, и по мере того, как он разворачивал картину, к горлу Кэндзи подкатывал набухающий комок радости. «Как на войне? На какой войне? Неужели?..»

— …Вечером, когда командир полка господин Танака вернётся с позиций, мы соберём совещание, тогда всё узнаете! Вас не оповестили раньше, я имею в виду полковника Асакусу, у вас была сложная и длинная дорога, могло всё случиться, поэтому он не стал вам ничего говорить. Не удивляйтесь! Мы уничтожаем партизан, странные они люди, мы их и расстреливаем, и вешаем, и сжигаем огнемётами, а они всё время откуда­то берутся, некоторые успевают уйти в СССР, и тут же на их месте появляются новые… Эти корейцы как разлетевшаяся саранча — здесь раздавишь, там появляются! Так что вы вполне могли попасть в какую­нибудь неприятную историю…

Кэндзи шёл за Коскэ в третью казарму. От услышанного он был, как будто бы в его ноги вставили пружины. Ему хотелось скакать вприпрыжку, хотелось затащить куда­нибудь за угол Коскэ и выпотрошить, вытрясти из него всё, что только тот слышал и видел, но он не мог этого сделать. Оставалось терпеть!

Третья казарма оказалась длинным новым, крытым черепицей одноэтажным зданием с узкими горизонтальными окнами под самой крышей, очень похожим на скотный сарай. Когда он вошёл внутрь, в узком проходе между двухэтажными кроватями стояла шеренга солдат, с ними проводил беседу унтер­офицер карликового роста, но с длиннющей саблей на боку. Кэндзи даже подумал, что если саблю поставить рядом с унтер­офицером, то, скорее всего, они будут друг другу вровень.

Унтер­офицер увидел Коити, повернулся и пошёл к нему строевым шагом:

— Унтер­офицер Коно́и! Провожу…

— Хорошо, хорошо, господин унтер­офицер! — остановил его Коити. — Есть тут помещение, где можно было бы…

— Да, господин лейтенант… — в свою очередь перебил его унтер­офицер, — в самом конце казармы мы для вас выгородили что­то вроде комнаты, вы можете…

Кэндзи кивнул:

— Проводите меня и дайте список тех, кто ходил на ту сторону!

— Будет исполнено! — Унтер­офицер сделал шаг назад и встал в шеренгу, давая Коити возможность пройти.

Проходя мимо солдат, Кэндзи обратил внимание, что некоторые из них были одеты в форму без знаков различия либо в обычную гражданскую одежду. Кэндзи кивком поздоровался и зашёл в отгороженное помещение, комнату размером три на три метра с письменным столом, двумя стульями, железной, заправленной солдатским одеялом кроватью и узким длинным окном под самым потолком. Он отстегнул меч, положил поперёк на стол и, когда сел, понял, что всё сделал так, как делал его начальник полковник Асакуса.

«Ну что ж! Было с кого брать пример!»

Пока унтер­офицер составлял список, Кэндзи прочитал письмо, одно из тех, которые переодетые солдаты передавали советскому пограничному начальнику.

В письме было написано:

«Начальник японского отряда, квартирующегося в Хунчуне, — начальнику погранохранотряда СССР.

Ваши пограничные охранники переходят на территорию Маньчжоу­Го у озера Хасан. Они не только строят укрепления, но и расстреливают японцев. Мы не можем не возмущаться этим.

Мы, призванные охранять спокойствие на вверенном нам участке, не имеем права умалчивать об этих противозаконных действиях и требуем отступить на прежнее место немедленно. Если вы не исполните нашего требования, мы примем необходимые меры для наведения должного порядка. Вы должны понимать, что полная ответственность за возможные последствия ложится на вас.

Икая

18 июля 1938 года

Деревня Кейко…»

В дверь постучали, Кэндзи был уверен, что это унтер­офицер, и разрешил войти. Однако в дверях стоял Коскэ, в одной руке он держал отутюженную одежду, в другой — несколько уложенных друг на друга коробочек с едой. Из­под его локтя выглядывал карлик унтер­офицер.

«Когда он всё успевает? — с благодарностью подумал Коити. — Настоящий асугиру, хотя нет, всё­таки он настоящий дзоритори!»

— Коскэ, поставьте это и дайте пройти унтер— офицеру!

Коскэ, не оборачиваясь, шагнул к кровати, уложил одежду и, не уступая дороги унтер-офицеру, подошёл к столу и устроил на краю коробочки с едой. Только после этого он сделал шаг в сторону, развернулся и вышел из комнаты. Унтер­офицер проводил его презрительной и в то же время понимающей улыбкой и молча положил на стол список. Коити попросил пригласить первого из списка.

День перевалил за середину, Кэндзи закончил опрос и составил доклад. Теперь ему было понятно, что он попал, наверное, в самое интересное место в мире. Он мечтательно откинулся на спинку стула, заложил руки за голову и стал думать, где в это время, во вторник 21 июля 1938 года, происходит что­то более интересное. Оказалось, что нигде. Только его страна находится в эти дни в героическом напряжении войны. Нет, конечно, где­нибудь какие­нибудь стычки происходят, но это всё мелочи. Конечно, такие же, как и он, японские солдаты и офицеры сейчас воюют на юге Китая, но Китай — это что за противник! Китайцы — не солдаты, китайцы — крестьяне, это да, а солдаты — это нет! Сколько раз он слышал истории, когда рота японцев легко била китайцев числом до дивизии. И русские рассказывали, что даже небольшой их отряд мог сдерживать массу этой саранчи. А вот сейчас серьёзный противник — СССР! Как он оказался прав, когда рассуждал в кабинете полковника Асакусы по поводу провокации! Конечно, то, что начнётся сегодня, а может быть, завтра, не может перерасти во что­то серьёзное, так — стычки на границе, каких уже было много, и ещё будут. Однако эта стычка… Столько рот солдат каждые два часа гоняют на земляные работы, это значит, что артиллерия закапывается глубоко, а раз закапывается глубоко, значит, стрелять будет долго, и это вам не мелкий калибр, лёгкие полевые пушки, их и закапывать не надо, для них сейчас готовят плоты и баржи. Значит!..

Кэндзи хлопнул в ладоши и стал тереть, пока не стало горячо. Тут его взгляд упал на коробочки, стоявшие на краю стола, он почувствовал, что очень голоден, посмотрел на часы, было три часа семнадцать минут пополудни, значит, если он минут за пятнадцать поест, то можно будет, как и сказал начальник штаба, до вечера, по крайней мере, до ужина, поспать.

Совещание у командира полка прошло. Полковник Танака, грузный, небольшого роста, кривоногий, что особенно подчеркивали галифе и сапоги, и начальник штаба, в котором Кэндзи уже не увидел и намека на улыбку, на карте, расстеленной на большом — специальном столе, объяснили задачи всем подразделениям, в том числе командирам артиллерийских дивизионов. Оказывается, дата начала событий зависела от того, когда артдивизионы смогут полностью закопаться. К вечеру в расположение полка должен приехать сам командир дивизии. Приказ отдавать ему. Пограничные подразделения оставались на своих позициях.

Среди такого количества офицеров, которые присутствовали на совещании, Кэндзи чувствовал себя немного странно. Совещание было большое, были все командиры, вплоть до командиров рот, его назначили командиром отдельной разведгруппы. После оглашения приказа все по очереди подходили к карте, и начальник штаба объяснял задачу.

Кэндзи, как все офицеры, был в форме, но у других офицеров форма была уже не новая, а его — совсем с иголочки, и он чувствовал себя как новичок в старом классе, куда его только что привели. Многие офицеры, даже молодые, выглядели уставшими, со следами забот на лице, и Кэндзи за свою беззаботность, свежесть и выспанность было неловко.

После совещания офицеров разведки собрал заместитель начальника штаба по разведке, молодой щеголеватый капитан, у которого был старинный меч, и он его носил в руке, и это очень нравилось Кэндзи.

Вообще он чувствовал себя практически счастливым человеком. С самого утра он только и делал, что получал одно за другим всё новые и новые удовольствия: от запаха формы и от того, как она сидела; от новенького, ещё скользкого, только что оттёртого от масла «намбу» в кобуре из такой толстой кожи, что она с трудом отгибалась и не хотела впускать в себя длинный и тонкий ствол пистолета. Когда он смотрел вбок — вправо или влево, то краем глаза видел контрпогончики с золотыми звёздочками. Пока на каждом погончике было по одной звёздочке, но, оказывается, он приехал на войну, и кто скажет, сколько звёздочек он увезёт отсюда? Его радовал его дзоритори, так удачно совпавший с легендарным Коскэ, из старой сказки. Кэндзи даже казалось, что этот Коскэ очень похож на того, которого он видел на сцене театра кабуки.

Кэндзи огорчал только меч. И переводчик.

Меч, когда он наконец получил возможность его рассмотреть, был заводской работы. Оно и не могло быть по­другому, конечно, такое количество мечей, которое было нужно армии микадо сегодня, не могло быть сделано мастерами вручную, даже если бы у каждого мастера было по сто или по тысяче подмастерьев. В целом, меч был хороший, однако цуба закреплена не очень надежно и в случае рукопашной схватки вряд ли смогла бы защитить кисть; ножны чуть­чуть, почти совсем незаметно, но всё же болтались; витой шнур, которым была обмотана рукоятка, совсем новый и жёсткий, и ладонь и пальцы чувствовали это. Клинок тупой, и нет хамо́на — узора закалки; в общем, меч был симпатичный, но совсем новый и заводской и поэтому лишённый души ⸺ души мастера и души хозяина. Кэндзи вспомнил свой меч, оставшийся дома, вспомнил восхищённый взгляд сэнсэя, когда тот брал его в руки; казалось, что в такие моменты от старика даже переставало разить кислятиной квашеной редьки; сэнсэй крайне редко принимал фуро, потому что все женщины в их деревне отказывались помогать ему мыться, так он на них кричал и ругался. Кэндзи вспомнил меч полковника Асакусы и почему­то маленький а́йкути подпрапорщика Куроки. Сразу было видно, что тот ножичек тоже старинной работы.

А по поводу переводчика?

Это был переводчик пограничной жандармерии, кореец; как у всех корейцев, у него была фамилия Ким, он говорил по­русски почти без акцента. Кэндзи заметил, что русский язык давался корейцам намного лучше, чем китайцам, а особенно японцам.

На совещании у заместителя начальника штаба по разведке Кэндзи передали советские пограничные карты, очень мелкого масштаба очень подробные, которыми пограничники сопредельных сторон обычно обмениваются на погранпредставительских встречах — так объяснил Ким. Кэндзи попросил помочь разобраться с советскими обозначениями и линией прохождения границы, она здесь была очень сложная, потому что в одной точке северо­западнее озера Хасан, так оно называлось на русской карте, сходились сразу три границы: Кореи, Маньчжоу­Го и СССР. Кэндзи попросил Кима показать, где находятся проблемные участки, говорил с ним на японском языке, которым Ким владел так же блестяще, как и русским. Тот как­то боком подошёл к столу, на котором были разложены карты, и, почти не глядя, ткнул карандашом в какую­то точку. Кэндзи сразу даже не разобрал, что это была за точка, но карандаш оставил жирный красный «чирк», похожий на запятую. Кэндзи удивлённо снизу вверх посмотрел на Кима, но тот уже отошёл, как будто бы его никто ни о чём не просил.

«Странно! — подумал Кэндзи. — Может быть, они все такие, корейцы!» Тогда Кэндзи взял японские карты и стал сравнивать их с русскими. Оказалось, что граница с Советским Союзом проходила с северо­запада на юго­восток чуть восточнее гряды двух узких и длинных высот, располагавшихся вдоль западного берега вытянутого в этом же направлении озера Хасан. Это и были расхождения японского и советского вариантов маркировки границы.

«Сюда ходили солдаты, которых я опрашивал, это участки, которые мы оспариваем, на которые претендуем!»

На западе от этих сопок, которые русские называли Заозёрная и Безымянная, лежала плоская равнина, до самого берега реки Туманган, там были ещё сопки, одна из них на русской карте называлась Богомольная. Она своим восточным подножием вплотную подходила к западному подножию Заозёрной.

75­й полк располагался на обоих берегах реки, на хорошем плацдарме для развёртывания войск. У русских такого плацдарма не было.

«Ну что ж! Значит, туго придётся Советам в этом месте!» — решил Коити.

Когда он по картам усвоил всё, что казалось ему необходимым, то решил, что обращаться к Киму за помощью больше не будет. «Пусть себе, индюк надутый!» — подумал он без всякой злобы. Ещё начальник разведки сказал, что даёт ему десять разведчиков, самых лучших в полку, и их задачей будет брать в плен советских офицеров, а Кэндзи будет их опрашивать. На подготовку отвели неделю, то есть до 28 июля — не позже, 29­го его группа должна быть готова. Капитан так и сказал — «ваша группа».

«Одиннадцать… — подумал Кэндзи, — … человек! Коскэ будет со мной!»

На самом деле он так не хотел ⸺ Коскэ простой, хотя и грамотный деревенский парень, который ничего не умеет, кроме как махать заступом. Так думал Кэндзи, однако оказалось, что Коскэ недурно стреляет, умеет перевязывать раны, что­то ещё, о чём он просверлил все уши. Под конец он пробормотал, что, если «господин лейтенант не возьмет его в дело, он попросится обратно в роту, потому что слышал, что многие рядовые возвращаются домой фельдфебелями». А это значило, и это он тоже объяснил, что, когда он появится в деревне в полной форме: в фуражке с красным околышем, кителе, застёгнутом на все пять пуговиц, галифе, обмотках и ботинках, а ещё и с погонами фельдфебеля, — староста деревни, старший брат старосты и его сын, вместо которого Коскэ пошёл в армию, будут посрамлены. Так он отомстит им за своего отца.

«Ну прямо настоящий Коскэ!» — подумал после этого Кэндзи.

Начальник разведки возражать не стал.

Последующие дни, несмотря на начавшиеся дожди, он занимался с группой. Для этого довольно далеко в тылу полка был отведен специальный полигон; его «охотники» стреляли, окапывались, ночью устраивали засады, разминировали проходы, бесшумно резали колючую проволоку, с висящими на ней банками и склянками, вязали пленных. Коскэ и вправду себя проявил: он хорошо ориентировался в темноте на незнакомой местности, у него оказались чувствительные пальцы, которыми он очень осторожно вывинчивал детонаторы из учебных противопехотных мин. Он оказался весёлым, неунывающим и выносливым парнем и всем хвастался подаренной ему отцом ладанкой из хвоста ската.

Глядя на него, Кэндзи никак не мог для себя решить, он всё­таки асугиру или дзоритори? Когда после занятий Коскэ готовил для него еду, убирался в палатке или приводил в порядок одежду, он слуга­дзоритори, а когда показывал сноровку на занятиях, то, несомненно, солдат­асугиру. Кэндзи решил, что, когда его стажировка в войсках кончится, он обязательно напишет представление ему на фельдфебеля, пусть даже в обход других промежуточных солдатских званий. Только один раз он спросил Коскэ:

— А не боитесь, Коскэ, что вместо сына­фельдфебеля ваша мать получит вашу фотографию — сына, павшего на поле боя героя?

Коскэ улыбнулся, молча вынул из— за пазухи и показал ладанку из хвоста ската.

В среду утром, 28 июля, на полигон приехал заместитель начальника штаба по разведке. Он выглядел уставшим, у него были запавшие глаза и слегка подрагивали руки. Он попросил показать, как он сам сказал, «самое главное — как они умеют маскироваться», выбрал для этого очень неудобное каменистое ровное место у подножия сопки и засёк время. Когда «охотники» окопались, обложились камнями и накрылись ветками, он с удовлетворением глянул на часы и сказал:

— Только не надо шуметь, бить лопатами по камням и высекать из них искры; камни надо вытаскивать руками, складывать перед собой и засыпать землёй, чтобы получилось что­то наподобие бруствера.

Потом он отозвал Кэндзи в сторону:

— Заканчивайте учения, отводите личный состав в казармы, и отдых… — он снова посмотрел на часы, — до двадцати трех часов. Вам в 22:00 прибыть в штаб полка.

Кэндзи тоже был доволен своей командой. Вначале, когда он получил приказ целую неделю заниматься боевой подготовкой и жить вне расположения, он расстроился; он боялся, что всё начнется без него. Но когда начались боевые стрельбы, обсуждение с охотниками тактики проведения засад, захват пленных, то увлёкся и почувствовал азарт. Он с удовольствием стрелял и учился этому у своих более опытных солдат, сидел в засадах, иной раз сам изображал пленных русских и что было мочи матерился, чтобы те привыкали к русской речи, чтобы могли отличить «Я сдаюсь!» от «Ё… я не сдаюсь!»; махал лопатой, хотя окопавшийся раньше его Коскэ каждый раз предлагал ему свой окопчик, всегда аккуратный, утоптанный и с красивым бруствером.

Когда учения кончились и он с группой возвращался в расположение, он сказал, что русские называют японцев макаками. Это была правда, он узнал об этом от опытных старших офицеров, которые воевали с русскими ещё в начале двадцатых, а те ещё раньше от других старших офицеров, которые воевали против русских в Порт­Артуре и под Мукденом. Солдаты сначала не поверили! Почему? Разве они похожи на макак? Их измученные, а потому похожие на злые лица заострились, и они не стали больше обсуждать этого. Кэндзи только увидел, как сжались и побелели их кулаки, и понял, что выполнил ещё одну задачу — поднял их боевой дух.

В штабе полка были зачитаны результаты произошедшего сегодня днём боевого столкновения; командир полка показал указкой на высоту хребта, проходящего вдоль западного берега озера Хасан, Коити отвлёкся на советскую карту и быстро нашёл это место — высота Безымянная.

— С обеих сторон есть потери убитыми и ранеными, но хочу обратить ваше внимание, господа офицеры, — считать высоту занятой пока не могу, там ведут оборонительный бой ещё шестеро их солдат! И, господин переводчик, посмотрите документы убитого лейтенанта, не помню — как его фамилия, по­моему, Махарин… короче говоря, разберитесь!

«Скорее всего — Махалин!» — подумал Кэндзи, а при слове «переводчик» оторвался от карты, посмотрел на полковника и перехватил взгляд переводчика Кима. Тот встал, поклонился полковнику, высокомерно буквально на одну секунду глянул на Коити и, держа спину прямее школьной линейки, вышел из канцелярии, при этом заместитель начальника штаба по разведке поджал губы и сделал такое движение руками, какое делают, когда о чём­нибудь сожалеют, но ничего не могут изменить.

В конце совещания был зачитан приказ на следующие сутки, и офицеры разошлись по своим службам для уточнения задач. Группа Коити должна была от расположенной у подошвы сопки Богомольная корейской деревни Хомоку скрытно подойти к подошве сопки Заозёрная, по крутому склону подняться к её вершине туда, где проходила линия границы и где — это было зафиксировано — в свежеотрытых окопах сидели советские пограничные наряды и постараться оттуда кого­нибудь выманить и захватить. Это надо было сделать до утра и к рассвету вернуться. Задача показалась Кэндзи слишком простой и даже скучной: идти, ползти, потом назад ползти и снова идти, и он ещё подумал: «За что же я буду писать на Коскэ представление? Если так, то ничего героического он и сделать не успеет!»

Рядом с берегом оказалось довольно оживлённо — не только его группа готовилась к десантированию. На южном склоне большой сопки, на правом берегу реки Туманган, замаскировавшись по кустам сидело — Коити оценил на глаз — не меньше трёх рот пехоты.

Перед посадкой в лодки он осмотрел солдат: в казармах они оставили всё лишнее, при них было только оружие, притороченные к ремням сапёрные лопатки, фляги с водой и санитарные пакеты. Впервые за несколько дней Кэндзи осмотрелся сам, он глянул на свою форму и обнаружил, что она сильно изменилась: френч посерел и смялся в локтях, галифе, наоборот, посветлели, особенно на коленях, где они попросту вытерлись; на носках сапог появились царапины от острых камней; а кожаные портупеи и ремень пропитались потом, почернели и уже не были так похожи на только что полученные со склада. Поэтому на последнем совещании он уже не чувствовал себя чужим и новичком.

Ему и его солдатам были выданы железные шлемы, очень громоздкие, неудобные и звонкие, когда они ударялись о железо винтовок или фляг. Между собой они договорились, что оставят их у подножия сопки Заозёрная.

На тот берег уходили сразу несколько разведывательных групп.

Столкнули лодку ровно в 24:00, на вёслах за двадцать минут дошли до противоположного берега и быстрым шагом стали продвигаться к подножию ближайшей сопки Богомольная. Была пасмурная ночь, в воздухе висел мелкий дождь, он же хлюпал под ногами, и было темно так же, как неделю назад в кузове грузовика. Только сейчас Кэндзи снова обратил внимание, что Коскэ подкашливает и перхает. Он вспомнил, что то же самое слышал в кузове, и ещё хотел спросить, не болен ли он, потом забыл, потому что больше не слышал.

— Что это с вами, Коскэ? — тихо спросил он, когда, отойдя от берега, они остановились, чтобы вылить из обуви воду и поправить амуницию.

— Это со мной всегда так, когда я переживаю… за товарищей! — ответил Коскэ.

Кэндзи удивился, но не успел переспросить.

— Вы не волнуйтесь, господин лейтенант, я сейчас начну тихо петь, и всё пройдет!

Кэндзи снова не успел ничего ни спросить, ни сказать, а Коскэ тихо запел:

Сабля подобная белому инею,

Пули похожи на град.

Если солдаты топнут ногами,

Движутся горы и реки дрожат…

Это была известная военная песня, довольно бодрая, она распевалась на манер строевой, однако Коскэ пел очень медленно, буквально тянул и действительно перестал кашлять. Песня закончилась, и он, пристроившись слева от Кэндзи, хотя все остальные солдаты шли гуськом — буквально след в след, стал снова объяснять, что когда он говорит или поёт, если очень тихо, то уже не кашляет и у него не першит в горле. Кэндзи хотел ему запретить, но потом подумал, что, пока они идут по своей территории, пусть говорит, если ему так лучше, или поет.

— Ветер оттуда, — тихо сказал Коскэ, — с востока, с сопок, от них! А хорошая песня, правда? А вы, господин лейтенант, видели кино про лейтенанта Гаяси, оно так и называлось «Хитрость лейтенанта Гаяси»?..

Коскэ шёл чуть впереди, местность от реки и до сопки Богомольная была болотистая, поросшая низким кустарником, по карте их маршрут, если идти напрямую от берега до подножия, мог занять не больше получаса, но было очень темно. Иногда Коскэ неожиданно придерживал Кэндзи рукой, и они проходили по самому краю жидкого болота или залитого водой поля, и все солдаты следовали за ними, и при этом он не переставал что­то шёпотом рассказывать, как будто они шли не по незнакомой местности, а по улице в родной деревне Коскэ. Кэндзи снова и снова убеждался, что Коскэ видит ночью как кошка, а Коскэ продолжал:

— Уже вот­вот! Прямо и чуть восточнее будет деревня…

— Хомоку. — Кэндзи вспомнил обозначения на карте.

— …а за ней озерко, видите туман? И сразу можно будет идти правее, вдоль подножия… А когда мы с отцом и матерью приехали в Осака, к её сестре, к моей тётке, мама сначала не разрешала мне ходить в кино — её напугал этот глупый кацубэ́н в такой смешной плоской шляпе, как носят эти, бака гайдзин. Он стоял перед плакатом, на котором на коне был изображен лейтенант Гаяси, и кричал: «Подвиг лейтенанта Гая­я­си! Японский офицер в лагере красных казако­о­ов! Секреты русских гаре­е­емов!» Честное слово, мама, когда это услышала, она строго­настрого запретила мне, только папа её уговорил, мол, пусть сходит и посмотрит на настоящих японских героев. Это ведь знаменитый фильм про мужественного лейтенанта! А как он отбивал Ханаэ́? помните — дочку маньчжурского советника, которую во время прогулки украли красные казаки?.. вон деревня и озеро, господин лейтенант, слева, а впереди сопка…

Кэндзи ничего не видел.

— Много, помните, их было много, они ещё были такие толстые, бородатые и наступали с пиками на Гаяси и саблями. Они были так свирепы и так неуклюжи, а лейтенант неуловим. Его сабля аж слепила противника. Правильно говорил кацубэн, да? «Он был как молния! А русский как дуб! Он знал, что за дверями его ждет Ханаэ!» А Ханаэ с такими крупными слезами на белых нежных щеках? Она играла на сямисэне, а возле неё с бутылкой в руках плясал этот смешной русский. А потом? Помните, весь экран заполнился несметными толпами бородатых русских, у них в руках ружья были как палки. И их было так много, что командир лейтенанта испугался за его роту. Какие у русских были толстые ноги и разинутые рты, когда они бежали в атаку! А Гаяси вернулся с войны майором…

Его болтовня отвлекала Кэндзи, иногда мешала, он попросил Коскэ показать ему на карте, где они находятся, и дал команду всем сесть. Коскэ не стал садиться, показал рукой прямо и сказал, что всё: через несколько минут они будут у подножия. Услышав это, Кэндзи решил, что, если Коскэ ошибся, он его там и оставит и больше с собой не возьмёт. Однако они прошли ещё сотню шагов, услышали слева в тумане кваканье лягушек, и Коскэ потянул Кэндзи за рукав:

— Уходим направо!

Прямо у подножия сопки под южным склоном были поля. Всю неделю, сколько Кэндзи находился в расположении полка, лили холодные дожди, и до этого, как ему рассказали солдаты, тоже были дожди. Оказалось, что солнце выглянуло только в тот день, когда он приехал. Дожди пропитали землю, и вода хлюпала, поэтому Коскэ повёл группу по самой кромке южного склона, по границе полей. Сопка Богомольная была лысая, безлесная, сквозь крупный камень и щебень пробивалась трава, идти нормальным шагом было невозможно, что по склону, что по полям; все согнулись, и Кэндзи боялся, что сейчас у кого­нибудь с плеча соскользнёт ремень и чья— нибудь винтовка загрохочет на камнях.

«Какая тут к чертям разведка, ночью высадить сюда весь полк, а с утра ринуться в атаку, а лучше часа за два перед рассветом, когда эти «бородатые» русские, — он усмехнулся, — будут спать! И вся задача!» — подумал он и посмотрел в спину Коскэ, а тот шёл как кошка — тихо.

Конечно, он видел фильм про лейтенанта Гаяси.

В то время, когда этот фильм вышел на экраны по всей Японии, Кэндзи было уже лет двенадцать, а может быть, и больше. Он видел и другие фильмы, которых мог не видеть Коскэ. Коскэ был года на три младше Кэндзи, а может, и на четыре. В школу, после младших классов, Кэндзи переехал к дядьке в Токио, и они с мальчишками бегали в кино в такие районы, где на любой фильм пускали каждого, кто заплатит за билет. Он помнил толпы слоняющихся молодцов в европейских клетчатых куцых пиджачках и зазывал­кацубэнов, кричавших на всю улицу — про что кино. Они и впрямь все были в канотье, или, как их назвал Коскэ, смешных плоских шляпах. Тогда было модно подражать иностранцам, которых японцы, ещё уважавшие старые традиции, называли «бака гайдзин», «дурак­иностранец», — далеко не всем японцам были к лицу клетчатые или фиолетовые узкие и короткие пиджачки.

Вдруг Коскэ остановился и прошептал:

— Господин лейтенант, надо двигаться строго на восток и идти поближе к полям, там трава гуще и нас будет не так слышно.

«Он прав!» — подумал Кэндзи.

— Ведите, Коскэ!

Он перестал думать о кино и почему­то вспомнил про путч, из­за которого отец Коскэ, простой сельский учитель, как он услышал об этом в кузове грузовика, сделал себе харакири. «А отец дал Коскэ хорошее воспитание, и зря этот Вакадзуки нападал на него!» Рано утром 26 февраля 1936 года полторы тысячи солдат 1­го и 3­го полков 1­й дивизии и 3­й полк 1­й гвардейской дивизии, поднятые по тревоге, напали на резиденции премьер­министра, министра финансов, внутренних дел, двора и генерал­инспектора военного обучения. Мятежники убили хранителя императорской печати, министра финансов, генерал­инспектора военного обучения, тяжело ранили главного камергера двора. Премьер­министр Окада, предупреждённый о нападении начальником своей канцелярии полковником Кобаяси Мацуо, сумел спрятаться и избежал смерти. Мятежники заняли полицейское управление, редакцию газеты «Асахи» и попытались проникнуть в военное министерство и Генеральный штаб. К концу дня захватили весь центр Токио, резиденцию премьера и здание парламента. И никто не поверил в то, что утром император, получив сообщение о бунте, сказал своему адъютанту: «Они убили моих советников и сейчас пытаются надеть шёлковую удавку на мою шею. Я никогда им этого не прощу. И не имеет значения, какими мотивами они руководствуются». После этого император отдал распоряжение своему военному министру «подавить путч немедленно». Однако, несмотря на это, против мятежников не было предпринято никаких действий. Они укрепились в центре Токио и послали петицию «О немедленном роспуске парламента, назначении премьер— министром генерала Миядзаки и сформировании нового правительства». Позже их притязания смягчились и свелись к требованию назначить Миядзаки командующим Квантунской армией. 27 февраля император вызвал командующего императорской гвардией Хондзё́ Сигэру и заявил ему, что, если не будут начаты активные действия, он примет на себя командование императорской гвардией. Высшее армейское руководство в это время продолжало вести переговоры с восставшими через того же генерала Миядзаки Дзиндзабуро, увещевало их и старалось склонить к прекращению мятежа. В Токийский залив вошла 1­я эскадра военно­морских сил, а в столицу наземные части ВМС.

Утром 29 февраля перекрыли все дороги, ведущие в Токио, и начали эвакуировать население центральных районов. После обращения военного министра к мятежникам по радио солдаты и унтер­офицеры стали постепенно возвращаться в казармы, а мятежные офицеры — приходить в резиденцию военного министра, их там разоружали и арестовывали. Перед судом военного трибунала предстали семнадцать офицеров и двое гражданских. Все были приговорены к смерти и повешены на площади Ёёги в Токио. Все японские офицеры, независимо от того, поддерживали они путч или были против, сожалели, что он произошёл или что кончился так. Все понимали, что время тех, «кто носил за поясом два меча», закончилось без возврата. Конечно, Кэндзи об этом знал, хотя был обычным студентом и в то время не думал о военной карьере, но старый дух, дух старой Японии, олицетворённый аристократической самурайской традицией «двух мечей», был близок ему, его отцу, и деду, и его старому сэнсэю, который, слава богам, не дожил до этого позора.

— Господин лейтенант, посмотрите — такой туман!

Кэндзи так резко был отвлечён от своих мыслей, что даже не успел сообразить.

— Что?.. Что вы предлагаете?

— Я думаю, что мы дошли до седла между сопками, давайте оставим здесь эти дурацкие горшки, — Каскэ тихо постучал указательным пальцем по притороченной к поясу каске, — оставим прямо здесь, вот большой валун, я его запомнил…

Кэндзи увидел большой торчащий из земли валун.

— А на обратном пути мы их обязательно заберём…

— А дальше?

— А дальше? — В голосе Коскэ было удивление. — Выполним поставленную задачу!..

— Хорошо, ведите!

В седловине между сопками Богомольная и Заозёрная стоял очень густой туман. Коскэ опустился в траву и пополз вперёд. Как он ориентировался в этом слепом мареве, Кэндзи не понимал, ему только оставалось доверять своему асугиру. Он почувствовал, как сильно­сильно стали чесаться запястья там, где кончались манжеты; захотелось остановиться, передохнуть и чесать их и чесать. Он знал, что спасения от мошки нет. Комар надоедал и день и ночь, а мошка с заходом солнца падала в траву, и если её не беспокоить, то её как будто бы и не было. А здесь она была, и её было много. Кэндзи чувствовал, что она лезет не только в рукава: она лезла в глаза, в уши, в рот, да так, что впору было вскочить, заорать, разодрать на себе лицо и руки и упасть куда­нибудь в воду и долго— долго плыть по течению, а потом доплыть до сухого и горячего песка и лежать.

Почти сразу в густом тумане, делавшим черноту ночи мутной, они почувствовали начало подъёма — это была Заозёрная.

— Отсюда можно ползти прямо вверх, — сказал Коскэ.

Кэндзи посмотрел на часы и прикинул, что они двигаются уже около трёх часов: от берега реки они шли на восток, дошли до Богомольной, потом огибали подошву и сейчас находятся на подъёме на Заозёрную.

— Хорошо!

Впереди себя Кэндзи различал мотающиеся подмётки Коскэ; другие солдаты по его приказу ползли не за ним, а расползлись по сторонам, и получилась ползущая шеренга. Кэндзи приподнялся на локтях — вершина оказалась всего в нескольких метрах перед ним. Они доползли и тумана не стало, туман остался за спиной, воздух был чистый. Он снова поднялся на локтях, глянул через вершину и далеко впереди увидел горизонт, а над горизонтом тонкую рассветную полоску и подсвеченные снизу розовые облака. На часах было без пяти четыре. «Вот это да! — подумал он. — Почти четыре часа, скоро рассветёт, а когда же мы поползём обратно?»

Коскэ лежал рядом и тоже смотрел.

Оказалось, что темно только с их стороны — с западной, а восток уже осветился.

Впереди был крутой склон, под склоном лежало озеро, цвет воды удивительный — слева в озеро острым языком врезался тёмно­зелёный мыс и вода от соседства с не очнувшимися после ночи лесными зарослями светилась голубоватой сталью.

Было красиво, Кэндзи замер и подумал, что вот так, наверное, достигается душевное просветление и равновесие: «Как это трудно — поймать священного карпа голыми руками в небесной воде!»

Краем глаза он увидел, как Коскэ поднял руку, чтобы на что­то ему показать, и в этот момент над ним выскочила чёрная тень. Кэндзи услышал рычание, как будто бы собаки, которая бросилась с цепи. Тень набросилась на Коскэ слева, а тот смотрел вправо, и они закрутились волчком — рядом с Кэндзи барахтались два грызущих друг друга тела. Он ничего не успел понять, как на него сверху навалился кто­то тяжёлый, и он что­то почувствовал в боку; он рванулся, собрался в комок, доцарапался до кобуры, вытащил «намбу», как пружина развернулся на спину и выстрелил снизу вверх. Тело напавшего на него советского пограничника дрогнуло и обмякло, с головы упала и покатилась зелёная фуражка. Кэндзи свалил его с себя, стал подниматься, но в этот момент рядом вздрогнула и огненным пучком поднялась земля, чем­то горячим его резануло в плечо, и он упал.

Когда всё стихло советские пограничники поднялись с той стороны склона, они хотели обыскать убитых японских разведчиков и столкнуть на свою сторону, а своих раненых забрать с собой. Они подошли к Кэндзи и стали расстёгивать клапана карманов на его френче. Он этого уже не чувствовал, и не слышал, как от реки Туманган раздались ещё два залпа, а из­под Богомольной, откуда они только что приползли, — частая ружейная стрельба и пулемётные очереди. Советские пограничники это и услышали и увидели, они бросили японцев, зацепили руками тянущуюся форму своих убитых сослуживцев и ошейник служебной собаки, из бока которой торчал штык Коскэ, и скатились под прикрытие своего склона. А двумя минутами раньше Кэндзи не видел, как Коскэ схватился за порванное горло, несколько раз всем телом перевернулся и затих, а из разодранного кармана его застёгнутого на пять пуговиц кителя выпал маленький, выточенный из слоновой кости священный карп, какие мамы дарят своим сыновьям в праздник мальчиков.

Евгений Анташкевич. Редактировал BV.

Продолжение читайте здесь.

Все главы романа читайте здесь.

======================================================Желающие приобрести дилогию "Судьба нелегала Т." и (или) сборник рассказов "Флотский Дзен" обращаться ok@balteco.spb.ru

======================================================

Дамы и Господа! Если публикация понравилась, не забудьте поставить автору лайк и написать комментарий. Он старался для вас, порадуйте его тоже. Если есть друг или знакомый, не забудьте ему отправить ссылку. Спасибо за внимание.

Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно!

======================================================