Продолжение "Записок" графа Михаила Дмитриевича Бутурлина
Приехал я в Киев, в первой половине марта 1830 года, прямо в дом старика Понятовского, принявшего меня как сына. Снабдив меня тысячью рублями, он отправил меня в Петербург.
Брат мой прибыл в Петербург через несколько дней после меня. Проездом через Царское Село я остановился на день повидаться с бывшими моими Павлогорадским товарищем князем Вяземским (Александр Сергеевич) и с Иваном Ивановичем Ершовым, с которыми я познакомился в Орле, где он был в отпуску, когда наши полки там квартировали.
Лейб-гусарский полк, в коем они оба служили, стоял искони в Царском Селе; им командовал тогда генерал-майор барон Арпсгофен (Егор Карлович), к коему тогда я не явился по расстройству своего гардероба. По приезде брата Петра я перешел к тому в Демутову гостиницу.
Обмундировавшись и одевшись с ног до головы у портных Лихта и Нормана и в магазине военно-офицерских вещей Петелина и Пономарева, явился я к генералу Арпсгофену и поступил в лейб-эскадрон, коим командовал ротмистр светлейший князь Алексей Дмитриевич Салтыков.
Остальные офицеры лейб-эскадрона были: штабс-ротмистр князь Дмитрий Алексеевич Щербатов (он же был первым ездоком в полку), поручик Герсдорф и И. И. Ершов. Имена командиров остальных пяти эскадронов были: полковник Александр Матвеевич Мусин-Пушкин (красивейший мужчина и добрейший человек, какого можно было встретить), полковник Плаутин, ротмистр князь Эспер Александрович Белосельский-Белозерский, ротмистр Слепцов (убит в чине полковника на Варшавском штурме) и ротмистр Василий Васильевич Ильин.
Дивизионные (езжавшие во время учений и смотров перед двумя эскадронами) штаб-офицеры были: полковник Павел Петрович Ланской, флигель-адъютант князь Петр Иванович Трубецкой и полковник Платон Александрович Голубцов. Ротмистрами без эскадронов были: граф Протасов и Колокольцов; а полковым адъютантом был часто упомянутый князь А. С. Вяземский.
Остальные офицеры, сколько помню, были: поручик князь Алексей Иванович Трубецкой, Фёдор Васильевич Ильин (брат названного выше), поручик Михайло Михаилович Магницкий, штаб-ротмистр Верещагин, ротмистр Булацель (редко бывший при полку, как ремонтёр), поручик Засецкий, поручик Сабуров (чуть не погибший однажды на медвежьей охоте и чуть не сошедший от этого с ума), штаб-ротмистр Павел Дмитриевич Соломирский, граф Медем (красивый, но болезненный тогда мужчина), поручик князь Мурузи, поручик Шимановский (убитый вместе с князем Мурузи под Варшавой), поручик Власов (офицер с хорошим весьма состоянием, но избегавший как-то фронтовой службы, что однако же сходило ему с рук, не знаю почему); корнет граф Константин Дмитриевич Толстой; трое братьев Шевичей, корнет Николай Иванович Тулинов (известный воронежский коннозаводчик), корнет Черепов, корнет Парланд (англичанин, сын известного александровского гоф-фурьера), корнет Фаминцын и поручик барон Стакельберг (после Варшавского штурма ему отпилили обе ноги, он ходил на костылях, но весной 1832 года умер).
Начальником нашей 1-ой гвардейской легко-кавалерийской дивизии был генерал-адъютант Петр Александрович Чичерин (покровительствуемый великим князем Константином Павловичем); нашею 1-й бригадой командовал генерал Ностиц (Григорий Иванович).
Весной и в начале лета переведены были прямо в лейб-гвардии гусарский полк без прикомандирования к нему поручик нашего Павлогорадского полка А. Г. Ломоносов, из Смоленского уланского полка Август Осипович Понятовский, из Иркутского гусарского полка один из двух братьев Мосоловых, первые два с их армейским чином поручика, и адъютант фельдмаршала графа Дибича, Лев Кириллович Нарышкин, поступивший во фронт с сохранением адъютантского звания и мундира.
Как находившийся в составе гвардейского корпуса офицер, я имел вход во дворец наравне с прочими, а потому сопровождал брата моего (давно камергера) во дворец к заутрене под Светлый праздник.
Это был единственный раз, что я присутствовал при царском выходе и мог вблизи рассмотреть величественную осанку покойного Императора (Николай Павлович), возвышавшегося целой головой над всеми царедворцами (только рота дворцовых гренадера могла соперничать с ним ростом).
То время, ознаменованное удачным исходом турецкой и персидской кампаний, было самым блистательным в его царствование: русская слава гремела на всех концах Европы, и политическое наше значение отражалось во всех чужеземных кабинетах.
Никто, надеюсь, не станет отрицать, что Государь обратил в то время внимание на улучшение гражданской администрации. В милитаризм внесены были значительные облегчения, между прочим, отменен варварский крещенский парад на Дворцовой площади, если было более 9 градусов мороза, тогда как в предшествующее царствование парад не отменялся даже и при 30 градусах мороза.
Я помню в моем детстве, как император Александр и все военные чины ходили на Иордань без шинелей и с открытой головой.
Отменены были также мучительные краги в пехоте, стягивавшие икры и кость под самым коленом; всей армейской пехоте и кавалерии даны свободные рейтузы, и, кажется, запрещено рядовых "стягивать в рюмку", как прежде водилось. Конечно, все это еще далеко до нынешней спокойной военной формы; но было уже значительное облегчение против прежнего.
Кредит государственный, благодаря гениальному графу Канкрину (Егор Францевич), никогда столь высоко не стоял; он же, в память усмирения Польского мятежа, соорудил, сюрпризом будто бы, для Государя (из остатков, вероятно, бюджета) чугунные триумфальные ворота при Царскосельской заставе в Петербурге и впоследствии закончил великолепный собор Смольного монастыря, сооруженный знаменитыми Растрелли.
Значит, хватало на все с излишком, если инициатива этих работ происходила прямо от скаредного в государственных расходах графа Канкрина.
О политическом влиянии Государя приведу один известный мне из надёжного источника пример. В конце 40-ых годов, когда дела запутывались между Пруссией и Австрией и угрожали войной, Государь наш объявил обеим державам, что "не желает входить в разбирательства, кто прав и кто виноват, но что в случае нападения одной из двух сторон на другую, он выставит-де немедленно сто или полтораста тысяч штыков на сторону, подвергшуюся нападению", вследствие чего противники мирно разошлись.
В первый день праздника генерал Арпс, во главе офицеров своего полка, в числе коих был и я, ходил с представлением к великому князю Михаилу Павловичу, командиру гвардейского корпуса.
Я в первый раз представлялся ему, и когда он подошел христосоваться со мною, я, отвесив глубокий поклон, сказал: "Позвольте поблагодарить ваше императорское высочество за оказанные мне милости", на что он ударив меня по плечу и сказал: "Я ничего еще для тебя не сделал, но надеюсь сделать".
Можно представить себе эффект, произведенный на присутствующих новых моих сослуживцев и как я вырос в их глазах. Верно вполне, что великий князь был добрейшей души человек; все его приближенные подтверждают это и отзываются о нем с глубокою преданностью, вследствие ежедневных и домашних с ним отношений.
Но таковым он далеко не представлялся нам. Фронтовым его подчинённым, он силился казаться "зверем" и достиг своей цели. Мы его "боялись как огня" и старались (по крайней мере, я) избегать всякой уличной с ним встречи. Военный его педантизм, отражавшийся в застёжке крючков и пуговиц, в прическе и пр., отступление от каковых форм преследовалось с неумолимой строгостью (иногда при колких весьма выражениях) не мог привести нас к тому, чтобы разделять мнение о нем, общее, с более приближенными к нему людьми.
В нем были две личности, противоречащие одна другой. Мы не столько боялись Государя, как его; казалось, впрочем, что роли в отношении "мундирных строгостей", разыгрывались обоими братьями со взаимного уговора, если судить по следующему случаю, переданному мне чуть ли не очевидцем.
Николай Алексеевич Свистунов, тогда поручик и "нечто вроде льва" в кавалергардском полку, уже пользовавшийся известностью при дворе, явился однажды на одном из маленьких Аничкинских балов в неимоверно высокой прическе, по последнему парижскому журналу, невозможной без длинных волос.
Государь подошел к нему и шутливо сказал: "Смотри, не попадайся на глаза великому князю с твоей причёской".
Рядом же с этим преследованием мелочей, чего и чего не спускал великий князь в 1840-х годах шалуну и остряку Константину Александровичу Булгакову (служившему в лейб-гвардии Московском полку), выходками коего великий князь даже потешался.
Один гвардейский офицер, растратив казённые деньги, без средств пополнить их, решился прибегнуть к великодушию великого князя через одно близкое к последнему лицо, которое, не назвав по фамилии просящего, представил, вероятно, его положение в таком виде, что "ему не было другого исхода, как пулю в лоб", и великий князь, запретив предварительно ходатаю сказать ему фамилию несчастного, пополнил растрату из своих средств (великий князь получал в то время оклад всего 300 тысяч рублей асс.).
Я начал обзаводиться лошадьми, экипажами, мебелью, посудой и прислугой в новых совершенно для меня размерах, с одобрения добрейшего брата моего. Мебель была заказана у Штрауха, мастерская коего мало уступала знаменитому уже тогда Гамбсу. Верный мой хохол Илья остался старшим камердинером; в подмогу ему, а также для буфета, нанят был официант; кроме того отличный кучер из татар, Абдул, конюх в военной ливрее для верховых лошадей и повар из своих крепостных, находившийся в молодости при кухне моих родителей.
Вхожу в эти подробности (коим сам едва верю, настолько изменилась светская моя обстановка), чтобы дать понятие, как принято было обзаводиться гвардейскому офицеру.
Брат, пробыв в Петербурге недели три, отправился к своему семейству. Оставшись один, я с самого начала "не повел себя, как следовало". Во-первых, не желая спрашивать позволения у генерала Арпса на всякую мою поездку в Петербург (что было действительно своего рода стеснение), я беспрестанно туда ездил, часто ночевал и через то, опаздывал к Царскосельским разводам и учениям и назначался в наказание в караул без очереди.
Навлек я на себя также дурное замечание Арпса тем, что курил сигару во время одного представления вольтижировки, хотя оно было дано на открытом воздухе.
Бывали у меня на квартире довольно частые обеды и ужины. Гостями моими были некоторые из наших офицеров и штатские петербургские мои знакомые, преимущественно из иностранцев; тут шло, разумеется, разливное море шампанского и жженки.
Но, главная ошибка моя, была в том, что после первых визитов с братом, в начале приезда моего, к княгине Марии Васильевне Кочубей, Наталье Кирилловне Загряжской (весьма много тогда значившей) и к прочим, в родстве или прежнем знакомстве с нашим семейством, я перестал посещать это высокое общество. Помню, как однажды, при выходе из французского Каменноостровского театра, старая моя знакомая Елизавета Михайловна Хитрова, узнав меня, воскликнула: "Ах, Мишель!".
А я, чтобы избегнуть встречи и экспликаций с нею, чем спуститься с лестницы я, где происходила эта сцена, повернул круто направо, мимо колонн фасада; но так как схода на улицу там никакого не было, то я и полетел стремглав на землю с порядочной весьма высоты, рискуя переломить руку или ногу.
Вкоренились, к несчастью, во мне привычки разгульной и нараспашку жизни в кругу армейских товарищей с поздними попойками по ресторанам, и потому выезды в великосветские салоны отягощали меня, вследствие чего, немного прошло месяцев, как члены того общества решили (и не без основания), что "я малый, погрязший в омуте дурного общества".
Один раз только навестил я двоюродного моего брата Н. А. Дивова, жившего в Петербурге в отставке; и его я избегал наравне с прочими, столько же от сознательного чувства непохвального моего поведения, сколько из опасения слышать от него моральное наставление. Мне кажется, что если бы я поддерживал мои связи с петербургской знатью, являлся бы хоть изредка в их салоны, посещал генерала Арпса и его жену (чего я ни разу не сделал) и не опаздывал бы на учения и разводы, то, пожалуй, что и кутежи сошли бы мне с рук: касательно верховой езды и фронтовой части я не получал ни одного выговора.
Поддерживал меня, насколько мог, добрейший полковник наш А. М. Мусин-Пушкин, но и это, в конце концов, не помогло. Не могу жаловаться и на прочих старших офицеров полка: полковник Ланской, ротмистры Слепцов и князь Белосельский, мой эскадронный командир, князь Салтыков, оказывали мне постоянно доброе расположение; значит, не смотрели на меня как на "безвозвратно погибшего блудного сына".
Не знаю, существуют ли ныне в "Софии" (здесь Софийская площадь в Пушкине) площадь и фасады конюшен первых двух эскадронов лейб-гвардии гусарского полка в том виде, как были в 1830 году. Здания эти представляли тогда в натуре театральную декорацию одной из сцен "Севильского цирюльника", настолько понравившейся Екатерине, что она приказала исполнить декорацию на деле.
С обеих сторон площади, фронтоны конюшен уменьшались в высоте, постепенно идя к фону, как боковые кулисы и представляя собой узкие фасады 3-х и 2-х этажных домов в два и в три (кажется, фальшивых) окна в каждом отделении. Эти мнимые здания (все каменные) становились, как я уже говорил, ради "оптического обмана", всё ниже и ниже по мере приближения их к задней занавеси, изображавшей одно здание, занимавшее своим фасадом весь фон; сама же площадь (не из больших), для соблюдения того же сценического эффекта, суживалась постепенно в глубину.
В центре площади возвышалась колонна или обелиск. Оптический обман "этой игрушки" вполне достигался, и проезжающий по улице мимо ее переносился на одну минуту на площадь какого-нибудь заграничного старинного города, напоминающую отчасти, например, площадь Грабен в Вене.
Я начинал постепенно понимать "свою чудовищность", в окружавшей меня русской стихии, в которой я был нечто в роде полу-итальянца и полу-британца, и подчас стыдился своего космополитизма и слабого знания отечественного языка и обычаев.
К выходу, из этого ненормального положения, мне послужило, может быть, то же самое английское мое воспитание, в том отношении, что я начал преуспевать в своей русской национальности, вследствие того гордого чувства, которым проникнуты англичане. Во время, даже разгульной, моей жизни я следил (хотя отрывочно) за отечественными литературными новостями, из коих немало покупал, и если бы не добрые люди, зачитывавшие с моего иногда ведома, а иногда без спросу, мои книги, у меня теперь была бы весьма порядочная библиотека.
Возвращаюсь к рассказу о себе.
Известие, постигшее меня летом того 1830 года, о браке графини Веры Чернышевой с графом Фёдором Петровичем Паленом не подействовало на меня так, как бы, казалось, должно было, чем доказывается, что я воображал себя влюбленным более, чем был в действительности.
Упомянуто, кажется, мною, что я с первого времени моей полковой службы подружился с М. М. Магницким. Он владел в высшей степени салонной любезностью и удачными, остроумными выходками, и хотя по-русски говорил безупречно, манеры, разговоры и склад ума подходили к парижанину (его мать была француженка).
Это обстоятельство сблизило нас; во всем остальном мы расходились. Он избегал кутежей, оберегался всего, могущего повредить его репутации в высших кругах общества, куда старался быть вхожим, и рассчитывал всякий свой шаг. Житейские его средства были ограничены, и потому он мог казаться эгоистом, так как ему необходимо было составить себе карьеру; но эгоизм и честолюбие не довели его никогда до предательства своих друзей и товарищей.
Когда распространилась весть о парижской июльской революции (1830), я достал от одного из своих знакомых иностранцев экземпляр слов и музыки патриотического гимна "la Parisienne" и несколько дней носил в ташке эту "опасную, в то время песню". Как бы узнал о том великий князь или кто другой из начальствующих лиц, то, конечно, присоединился бы новый повод к обвинению, когда, впоследствии, я подвергся опале (как метафора к пророческим словам, сказанным Сальванди французскому королю Карлу X: "nous dansons sur un vilcan" (мы танцуем над вулканом)).