Продолжение дневниковых записей Фарнхагена фон Энзе
Берлин 13-го ноября 1845. Блюм (профессор) пишет ко мне о нехорошем положении дел в русско-немецких провинциях. Вопрос довольно запутанный: немецкий элемент стоит за себя - это похвально; но этому элементу присущ аристократический характер – вот это уже не похвально. Русский элемент всюду проникает - это нехорошо, но он же борется там с католической иерархией (!) и феодальными порядками и тому мы можем, только радоваться.
26-го декабря 1845. Император Николай Павлович, будучи в Риме, обнял Папу (Пий IX), - это вызвало здесь остроты.
30-го марта 1846. По-видимому, в Вене сильно раздражены против русских; их упрекают "в вероломстве и невыносимом высокомерии, с которыми слабое австрийское правительство не в состоянии совладать". Русские же упрекают австрийцев за их "покровительство католическим проделкам и что они, через то, оказывают предательское сочувствие замыслам поляков".
2 апреля 1846. В Берлин приехал по "польским делам" генерал Берг (Федор Федорович) из Петербурга, и министр граф Фикельмон из Вены. Заметили, что с их приездом стали, здесь в Берлине, принимать более строгие меры (против поляков?).
1 мая 1846. Рассказывают про графа В. фон Р., что он, в одном обществе, чтобы польстить Ансильону (Фридрих), дурно отозвался о Гумбольдте (Александр фон) сказав: знаете, какую глупость, какую жалкую лесть недавно сочинил Гумбольдт? Он отозвался о русском императоре, что это самый приятный из государей le meilleur écouteur qui existe (наилучший слушатель; здесь Гумбольдт посетил Россию в 1829 году).
11 мая 1846. Заседавшая здесь по польским делам комиссия (из Каница-Дальвица, Фикельмона и Берга) кончилась учреждением "особой" польской полиции, общего полицейского управления, стоящего над обыкновенной администрацией; теперь русские и австрийцы постоянно будут вмешиваться (mantchen) в наши дела!
8 июня 1846. Русский император (Николай Павлович) был в Варшаве особенно нежен и дружелюбен с принцем прусским (наследник престола (prinz von Preussen) здесь Вильгельм I), что возбудило здесь удивление и недоверчивость. Известно, что император очень недоволен королем (Фридрих Вильгельм IV).
11 июля 1846. Докладывают о приходе графа Кейзерлинга (Александр Андреевич), русского придворного: молодой образованный человек, геогност, объездивший с Мурчисоном большую часть России; он сообщил мне, что великая княгиня Елена Павловна желает меня видеть и приглашает к себе сегодня к 3-м часам. Невозможно отвечать отказом!
24 июля 1846. Смит (бургомистр города Бремена) рассказал следующий любопытный анекдот.
"В 1813 году прошел во Франкфурте-на-Майне слух, что по прибытии туда австрийского императора граждане желают его провозгласить в Ремере императором германским. Узнав об этом, император Александр Павлович пришел в негодование и решился воспрепятствовать такому "coup d’état" (госпереворот).
Он спросил своего генерал-адъютанта Вольцогена, есть ли возможность в самый короткий срок привести войска во Франкфурт? Подумав немного, Вольцоген отвечал: пехоту нет возможности, но и конницу не иначе как с большими затруднениями, что, может быть, не более ее половины дойдет до места и, наверное, падут несколько тысяч лошадей.
На это император будто бы отвечал: Ничего, только бы прибыла остальная половина". Смиту рассказывал это сам Вольцоген.
14 августа 1846. Уже давно толкуют о том, что если бы Пруссия оказала малейшее покровительство полякам, то они могли послужить полезным средством для противодействия русскому могуществу. Наше правительство этого не понимало. Теперь же неожиданно оказывается, что Россия имеет полную возможность не только привлечь на свою сторону поляков, но и вооружить их против нас.
28 августа 1846. Визит графини Кёнигсмарк. Сообщила, что скоро ожидает приезда мужа из Петербурга. При ее рассказах о тамошних празднествах, на которых иллюминация и эффектные сюрпризы возбудили в принце прусском и его адъютантах необыкновенное удивление, не мог я удержаться от замечания, что, вероятно, празднества Людовика XIV обходились не дешевле, но, наверное были устраиваемы с большим вкусом, были приятнее и веселее русских.
3 сентября 1846. Так как кельнские события (здесь народное противостояние власти, первые победили) сильно возмутили принца прусского, то и русский император счел себя в праве возвысить свой голос. По поводу этих событий он наделал нашему правительству столько упрёков, будто они произошли в его собственном государстве.
4 октября 1846. Было упомянуто об унизительных письмах Фридриха Вильгельма III (здесь отец нашей императрицы Александры Федоровны) к Наполеону (выкупленных королем у Жозефа Бонапарта за 26 тыс. талеров).
22 ноября 1846. Много толков о Кракове: говорят, что Россия, принудила две остальные державы уничтожить вольный город. Плохое извинение! Не есть ли это сознание в своей слабости и невозможности не следовать за Россией даже в нехорошем деле.
Берлин, 12 января 1847. Вчера разговаривал я о одним отставным солдатом о занятии пруссаками в 1831 году польской границы.
"Стояло время очень холодное и служба была тягостная и утомительная; но, - продолжал он, - мы также пользовались хорошей прибавкой: нам, как, гусарам, шло от короля по 1,5 зильбергроша в день, да от русского императора по два зильбергроша. От русского императора, - воскликнул я,- не ошибаетесь ли вы?
Нет, у нас об этом даже читали приказ. По окончании же похода каждому нашему офицеру императором Николаем подарена была лошадь, а ротмистрам даже и по две".
19 февраля 1847. Рассказывали, что русский император будто бы сказал: "Если вследствие созвания прусских представителей сословий возникнут беспокойства, то его вмешательство в дела сделается необходимым, ибо пожар в соседнем доме угрожает его собственному дому".
19 марта 1847. Посещение Ивана Тургенева. Он посвятил мне (аnmich gerichtet) одно из своих стихотворений и принёс несколько русских книг.
25 марта 1847. Удивляются тому, что русский император приобрел, на 50 миллионов, французской ренты. Я в этом вижу только спекуляцию (русское правительство, не доверявшее прочности правительства Людовика Филиппа, решилось на эту операцию накануне февральской фр. революции и падения ренты): половина суммы будет тотчас же выплачена хлебом, что, очевидно, весьма выгодно, а другая золотыми и серебряными слитками, которые бесполезно лежат в казне императора.
11 августа 1847. Нашел у себя карточку графа Александра Кейзерлинга и приглашение на следующий вечер к великой княгине Елене Павловне.
12 августа 1847. Отправился в исходе 8-го часа в Бельвю. Великая княгиня приняла меня на террасе, но вскоре нашла, что там слишком свежо, и удалилась в гостиную, где мы вдвоем провели более часа в оживленном разговоре. Она почти совершенно оправилась после своей прежней болезни, имеет здоровый вид и все еще красавица.
Сначала разговор касался только наших личных интересов: спрашивала меня про мое житье-бытье и рассказывала о своем. Рассказывала о своем последнем пребывании в Австрии, в Штирии, как она безмятежно и полезно для здоровья проводила время там; хотя тамошнее общество доставляло ей мало духовной пищи, но народ хвалила; он волнуется в настоящее время и может по этому пути далеко уйти.
Спрашивала о настроении умов в Германии, руководимая более любопытством, чем опасением, о прусском сейме; она смотрит на него с нашей (т. е. либеральной) точки зрения; смеялась над "средневековыми" экспериментами короля; выразила убеждение, что всякое (успех всякого) дело подчиняется собственному закону и закон этот, во всяком случае, должен совершиться.
Удивлялась моим опасениям, похвалила и то, что я забочусь не только о благоденствии Пруссии и народе, но также о славе и чести короля, и проч., и проч. Великая княгиня вспоминала также о г-же Теттенборн (Тереза фон), ее сыне, о неблагодарности дворов и проч. По-видимому, она не хлопочет о приобретении влияния и все ее желания ограничиваются "самостоятельностью в собственном кружке".
К сожалению, наша беседа была менее сердечна и откровенна чем в первый раз, в Киссингене, может быть, отчасти и по моей вине: я в моих суждениях был беспощаден, и не без намерения. Если такая особа желает меня видеть, то необходимо отблагодарить ее за то чем-нибудь, себя же вознаградить за то, что явился на ее зов.
Вскоре вышла к нам ее сестра, вдовствующая герцогиня Нассауская (Паулина Вюртембергская), которой я был представлен. В половине 10-го я был уже дома.
20 октября 1847. Через жену Гервега (поэт) получил письмо от Бакунина, из Парижа. Вечером, с час времени просидел у меня граф Блудов (Дмитрий Николаевич). Он едет из Рима, где не успел совершенно окончить данное ему поручение (здесь установление дипотношений), но довел его, однако до такой точки, что переговоры могут и без него продолжаться. Рассказы об Италии. Папа (Пий IX): человек добрый, но не гениальный, непрактичный; "его более тянут, чем он сам идет"; уже начинает пугаться возбужденного им энтузиазма. Блудов сильно порицает политику Меттерниха, ненавидит Австрию.
12 декабря 1847. Ранним утром барон фон Лютцероде (многолетний посланник в Петербурге), отличный знаток русского языка.
21 марта 1848. Последняя надежда наших реакционеров - на русских. Я заметил: если император Николай вмешается в наши дела, то ясно, что Провидение избрало его орудием для укрепления Германии и восстановления Польши, причем, конечно, может изломаться и самое орудие... (По поводу желания соединения Пруссии с Германией) может случиться и то, что мы потребуем Эльзас и Лотарингию от Франции, и Балтийские провинции от России.
27 марта 1848. Прибыл сюда генерал Берг, из Варшавы; от сего господина нельзя ожидать ничего хорошего; влияние его нехорошо отзовется на короле и министрах! Мой боевой товарищ 1813 года, но обязан своим возвышением дурной политической школе!
28 марта 1848. На вечере у русского посланника. Разговор, точно, между "эмигрантами" (здесь намек на замысел бегства прусских консерваторов). X. рассказывал, что Мейендорф (Петр Казимирович) назвал короля попросту "poltron" (трус), а Пруссию страной погибшей.
"Бранят русских,- продолжал он, - требуют войны с ними; Россия не будет начинать, но если возмутить у нее поляков, то она с 200 тыс. войска сперва уничтожит Польшу, а там накажет и немцев.
Далее: немцы много болтают о своем единстве и силе, но между ними много розни и они слабее, чем были прежде; у них нет войска: прусская армия выродилась, и едва ли не примет стороны русских. Россия заключит договор с Францией, в силу которого не будет ей мешать на Западе, за то возьмёт себе, что пожелает на Востоке; тогда немного останется и от Германии". Вот как!
2 апреля 1848. Рано утром забегал ко мне генерал Виллисен. Его отправляют в Познань с большими полномочиями: предложить полякам условные пункты, необходимые для их существования; фактическое "призвание к их национальности", в перспективе восстановление свободной Польши.
Рассуждали о переговорах, относительно последней статьи, с Россией и Австрией; о соглашении с Францией; о приготовлениях на случай войны с Россией; об укреплении Бреславля - политика совершенно противная существовавшей доселе. Возвратясь домой, узнал, что приходил ко мне русский посланник, и что имеет сообщить мне "что-то очень важное".
Пошел к Мейендорфу в 6 часов, где увидался вторично с графом Клейстом. Мейендорф желал мне показать русский манифест и посоветоваться со мной о его переводе. Его понятие о нашей революции узкое и тесное: во всем движении подозревает интригу немногих иностранцев - французских эмиссаров и французское золото...
Право, эти дипломаты одержимы слепотой и ничего не знают о том, что происходит на свете; им мерещатся только предметы собственной фантазии и одни и те же у всех (нельзя не вспомнить странного бездействия перед Восточной войной того же самого Мейендорфа, в бытность его посланником в Вене).
13 апреля 1848. Рано утром пришел ко мне Икс и изложил свой взгляд на политику. Он уже был у короля в Потсдаме, и опять поедет туда, говорил с министрами и проч. Он бьет на восстановление Польши, войну с Россией, союз с Францией. Полагает, что необходимо отказаться от польской части Познани, предоставить ее Польше и позволить ей вооружиться.
Весьма справедливо заметил, что "чего мы не сделаем для поляков - сделает, наконец, Россия, и тогда против нас будут Польша, Россия, западная Германия и Франция и наши восточные провинции отойдут к Польше".
23 апреля 1848. Сегодня министр Арним предложил Виллисену переговорить на счет Польши с Мейендорфом. Мейендорфу этот разговор может только послужить материалом для обвинения Виллисена в Петербурге. Арним сказал ему: "только не поссорьте нас с Россией".
30 апреля 1848. Из Варшавы прибыл русский курьер и донес, что в Познани все спокойно: министры, не верившие Виллисену, поверили курьеру!
Но в то же время прибыл курьер английского консула в Варшаве и в привезённом к одной польской магнатке письме найдены верные известия о передвижениях русского войска: три корпуса стоят в Польше, другие медленно подвигаются от Днепра и Двины. Таким образом стягиваются грозные силы и уже в июле могут быть на Эльбе.
Но наш двор смотрит на опасность с Востока как на спасение. Ультры всю надежду полагают на русского императора; уверят в своих мирных намерениях, но возможно ли им верить?
2 мая 1848. Полковник Виллисен сообщил мне новейшие известия о вооружении и движениях русских. Конечно, немало пруссаков, в том числе, может быть, и сам король, смотрят на русских как на своих спасителей. Но и в таком случае, если бы русские здесь забрали все в свои руки, королю не было бы спасения; напротив, согласившись с несколькими прусскими офицерами, русские тотчас предложили бы ему отречься от престола в пользу принца прусского.
8 мая 1848. Il faut avoir le diable au corps pour être un bon diplomate (Нужно иметь дьявола в теле, чтобы быть хорошим дипломатом), говаривал старик-отец Нессельроде, - я же скажу: "pour être un révolutionnaire" (чтобы быть революционером).