Грохот посуды в соседней комнате заставил меня вздрогнуть. Я знала, что это только начало. Анна Федоровна снова что-то потеряла, и теперь весь дом перевернёт вверх дном, а виноватой, конечно же, окажусь я.
– Где? Где оно? – её голос, пронзительный и властный, эхом разносился по квартире. – Олеся! Иди сюда немедленно!
Я глубоко вздохнула, собираясь с силами. За три года замужества я так и не научилась спокойно реагировать на эти вызовы. Мои руки предательски дрожали, когда я вытирала их кухонным полотенцем.
– Что случилось, Анна Федоровна? – как можно спокойнее спросила я, входя в её комнату.
Передо мной предстала картина полного хаоса. Ящики комода выдвинуты, содержимое шкатулок рассыпано по кровати, а в центре этого урагана – она сама, с растрёпанными седыми волосами и пылающими гневом глазами.
– Кольцо пропало! Обручальное кольцо Николая Петровича! – она потрясла перед моим лицом пустой шкатулкой. – Вчера ещё было здесь, я проверяла!
Это кольцо... Я помнила его историю наизусть. Анна Федоровна рассказывала о нём при каждом удобном случае – как покойный муж подарил его на двадцатилетие их свадьбы, как копил деньги, как выбирал... Теперь это была её главная реликвия, напоминание о счастливой жизни с человеком, которого она потеряла пять лет назад.
– Может быть, оно просто завалилось куда-то? Давайте я помогу поискать, – предложила я, стараясь говорить мягко.
– Поискать? – она издала горький смешок. – А кто его спрятал? Кто постоянно копается в моих вещах, когда меня нет дома?
Я почувствовала, как краска заливает лицо.
– Что вы такое говорите? Я никогда...
– Молчи! – оборвала она меня. – Я же вижу, как ты смотришь на мои вещи! Думаешь, не замечаю твоих взглядов? Всё ждёшь, когда я умру, чтобы всё себе забрать?
В этот момент хлопнула входная дверь – вернулся Гриша. Я никогда не была так рада его приходу.
– Что здесь происходит? – муж остановился в дверях, переводя взгляд с меня на мать.
– Гришенька! – Анна Федоровна мгновенно изменила тон. – У меня пропало папино кольцо! А твоя... – она сделала паузу, – жена даже не хочет помочь искать!
Я увидела, как лицо мужа напряглось. Он знал, как много значит это кольцо для матери. Знал и то, как она относится ко мне с самого начала нашего знакомства.
«Просто потому, что я из простой семьи, - часто думала я, - не из их круга, где все врачи да учёные.»
– Мама, успокойся, – Гриша подошёл к ней, положил руки на плечи. – Давай вместе поищем. Олеся, помоги нам, пожалуйста.
Следующий час мы методично обыскивали комнату. Я старалась не обращать внимания на презрительные взгляды свекрови и её шёпот: «Ищет для вида, всё равно знает, где спрятала...»
Когда надежда уже почти угасла, я заметила что-то блеснувшее под тяжёлым комодом. Встав на колени, посветила телефоном – там, в пыли, тускло поблёскивало золотое кольцо.
– Вот оно! – я потянулась и достала находку.
Анна Федоровна выхватила кольцо из моих рук, даже не поблагодарив. Повертела его, осмотрела со всех сторон, словно проверяя, не подменила ли я его.
– Конечно, – пробормотала она, – сама спрятала, сама и нашла...
Я почувствовала, как внутри всё сжалось от обиды. Гриша положил руку мне на плечо:
– Мама, прекрати. Олеся нашла твоё кольцо, скажи спасибо.
– Спасибо? – Анна Федоровна презрительно усмехнулась. – За что? За то, что вернула то, что сама же и спрятала?
Я не выдержала:
– Знаете что, Анна Федоровна? Я понимаю вашу утрату, понимаю, как вам дорого это кольцо. Но я не враг вам. Я люблю вашего сына, хочу быть частью семьи. Почему вы не можете этого принять?
В комнате повисла тяжёлая тишина. Анна Федоровна смотрела на меня так, словно впервые увидела. Что-то промелькнуло в её взгляде – может быть, удивление, а может, и проблеск понимания.
– Идём, Олеся, – тихо сказал Гриша, беря меня за руку. – Дадим маме отдохнуть.
Выходя из комнаты, я услышала, как Анна Федоровна бережно укладывает кольцо в шкатулку. Возможно, однажды она поймёт, что я не претендую на место её покойного мужа в её сердце. Я просто хочу быть рядом с её сыном и, может быть, когда-нибудь – рядом с ней.
Вечером того же дня случилось невероятное.
Я как раз заваривала чай на кухне, когда услышала цоканье каблуков по коридору. В дверном проёме показалась Анна Федоровна, и я едва не выронила чашку – передо мной стояла совершенно другая женщина.
Ярко-красная помада, идеально уложенные волосы с легким золотистым отливом – явно свежая окраска. Облегающее темно-синее платье я видела раньше в её шкафу, но она никогда его не надевала, говорила: «Не пристало вдове...»
– Я ухожу, – объявила она, поправляя крупные серьги. – Не ждите.
Гриша, услышав голос матери, вышел из комнаты и застыл как вкопанный:
– Мама? Ты куда это собралась?
– В клуб «Серебряный век», – она произнесла это будничным тоном, словно каждый вечер туда ходила. – Там сегодня вечер танцев.
Мы с мужем переглянулись. За пять лет после смерти свёкра Анна Федоровна никуда не выходила, кроме поликлиники да магазина. А тут – танцы!
– Может, тебя подвезти? – неуверенно предложил Гриша.
– Спасибо, сынок, за мной заедут, – она подмигнула своему отражению в зеркале прихожей.
Звонок в дверь раздался через пять минут. На пороге стоял импозантный мужчина лет шестидесяти в светлом костюме, с букетом роз.
– Валентин Сергеевич, – представился он, галантно целуя руку Анны Федоровны. – Можно просто Валя.
Я видела, как окаменело лицо Гриши. Для него отец всегда был единственным мужчиной в жизни матери.
Они вернулись далеко за полночь. Я проснулась от громких голосов в прихожей и звона разбитого стекла.
– Николай бы никогда так со мной не обращался! – голос Анны Федоровны срывался на крик.
– А я не Николай! – рокотал бас Валентина Сергеевича. – И нечего его всё время поминать!
Гриша вскочил с кровати:
– Что там происходит?
В прихожей мы застали удивительную картину: растрёпанная Анна Федоровна размахивала сумочкой перед носом своего кавалера, а тот, побагровев, пытался увернуться от ударов.
– Мама! – Гриша бросился к ней. – Что случилось?
– Этот... этот... – она задыхалась от возмущения, – представляешь, сказал, что я слишком много говорю о твоём отце! Что пора забыть прошлое! А потом... потом стал руки распускать!
– Да вы сами весь вечер только о муже и говорили! – взорвался Валентин Сергеевич. – Я думал, мы на свидание идём, а попал на поминки!
Я заметила, как дрожат руки свекрови. В уголках глаз блестели слёзы, размазывая тушь.
– Убирайтесь! – прошипела она. – Вон из моего дома!
Когда за незадачливым ухажёром захлопнулась дверь, Анна Федоровна вдруг осела на банкетку в прихожей и разрыдалась.
– Олесенька, – вдруг произнесла она сквозь слёзы, глядя на меня. – Принеси воды, пожалуйста.
Я замерла. Она впервые назвала меня так – ласково, по-домашнему.
Пока я ходила за водой, она прижалась к плечу сына:
– Прости, Гришенька. Глупая я. Думала, можно всё начать сначала... А выходит, нельзя. Да и не хочу я начинать. С твоим отцом у нас всё по-другому было. Всё правильно, по любви...
Гриша гладил её по спине, как маленькую:
– Тише, мам. Всё хорошо.
Той ночью мы долго сидели на кухне втроём. Анна Федоровна впервые рассказывала о том, как познакомилась со свёкром, как они жили, мечтали... А я думала о том, что иногда людям нужно пройти через что-то нелепое и болезненное, чтобы наконец открыться и впустить в сердце тех, кто рядом.
Засыпая под утро, я чувствовала – что-то изменилось. Словно треснула невидимая стена, годами стоявшая между нами. И пусть эта трещина ещё тонкая, но сквозь неё уже пробивается свет понимания и, возможно, будущей близости.
Утром я проснулась от запаха свежей выпечки. На кухне Анна Федоровна в своем привычном халате колдовала над тестом.
– Садись, – кивнула она мне. – Я тут ватрушки затеяла. Помнишь, ты говорила, что любишь с творогом?
Я замерла в дверях. Да, говорила – месяца три назад, мельком. Она запомнила?
– Знаешь, – вдруг произнесла свекровь, не глядя на меня, – я вчера всю ночь не спала. Думала. О Коле, о Грише... о тебе. – Она помолчала, разглаживая складку на скатерти. – Тяжело мне было принять, что сын вырос. Что другую женщину полюбил. Вроде умом понимала, а сердце противилось.
Она достала из духовки противень, и кухню наполнил уютный аромат ванили.
– А вчера, когда этот... Валентин начал на меня руки поднимать, я вдруг так ясно всё увидела. Вспомнила, как ты Гришу от простуды выхаживала зимой. Как варенье закрывала по моему рецепту, хотя руки в мозолях были. Как плакала тихонько в ванной, когда я тебя попрекала...
Её голос дрогнул. Она вынула из кармана халата знакомую шкатулку.
– Вот, возьми, – Анна Федоровна протянула мне обручальное кольцо. – Это теперь твоё. Ты достойна его носить. И прости меня, если сможешь.
– Анна Федоровна, я не могу... – начала было я, но она перебила:
– Можешь. И зови меня мамой. Если хочешь, конечно.
Я почувствовала, как к горлу подступил комок. Мы обнялись – впервые за три года. А когда вошёл заспанный Гриша, так и замерли втроём на кухне, пахнущей ванилью и счастьем.
Кольцо теперь лежит в той же шкатулке, но на моей полке. Я надеваю его по особым случаям – и каждый раз, когда мама (теперь я зову её только так) приходит к нам в гости. Она часто вспоминает тот случай и смеётся: «Надо же было такую драму устроить, чтобы наконец понять простую истину: семья – это не кольца и реликвии, а живые люди рядом.»
А я всё чаще ловлю себя на мысли – иногда судьба выбирает странные пути, чтобы привести нас к главному. Даже если этот путь лежит через потерянное кольцо, неудачное свидание и утренние ватрушки с творогом.