Друзья! Вчера завершился шестой тур конкурса авторов ДзенРинг. Тема была «Не без греха».
Я заняла второе место. Предлагаю Вашему вниманию свой рассказ.
— Мам, а почему наша деревня, как моя фамилия называется? Я ведь Микляев? — спросил маленький Тарас, уминая блин, который только что подала ему мать.
Раскрасневшаяся от жара печи Катерина улыбнулась:
— Правильно! Микляев ты, и не только ты, а полдеревни нашей Микляевых, а вторая половина — Елакины. Есть еще, конечно, у нас Ломакины, Гриневы, Васюковы… Но это так! — мать скривилась и махнула рукой. — Мелочь. Главные — это мы: Микляевы и Елакины.
Почти такой же разговор состоялся между Евдокией и ее дочкой Шурой, да только вопрос девчушки был про Елакиных, и мать, отвечая на него, на первое место свою фамилию поставила:
— Главные-то мы: Елакины да Микляевы.
…Второй раз тем же вопросом Тарас задался, когда пошел в школу. На первом этаже стоял огромный стенд под названием «Наша история». На нем ютились старинные фотографии, среди которых он приметил очень знакомую — два седобородых старца стояли обнявшись, а под фото красовалась надпись: Тарас Евграфович Микляев и Александр Митрофанович Елакин — основатели деревни Микляево-Елакино.
В памяти всплыли рассказы отца о его прадедушке, который в начале двадцатого века со своим другом построили первые дома на совершенно пустынном месте. Так и появилась их деревня.
Частенько Елакины и Микляевы скрепляли брачным союзом пары из своих семей. Вот и родители Шуры и Тараса очень надеялись на то, что их дети вырастут и поженятся.
Будучи совсем маленькими, ребятишки даже не обращали внимания друг на друга, хотя ходили в одну группу в детском саду и учились в одном классе, но чем старше становились, тем чаще слышали то, что их родители надеются породниться. Ребята настолько свыклись с этой мыслью, что тоже стали верить в то, что они просто созданы друг для друга, обязаны создать семью и нарожать потомство.
В седьмом классе Тарас Микляев принялся провожать Шуру Елакину до дома, при этом он по-джентельменски нес ее портфель. В восьмом он пригласил ее на медленный танец, а в девятом все уже считали их парой, хотя они даже не целовались. После десятого они вместе уехали в город и поступили в один и тот же университет. Приехав на первые в жизни летние студенческие каникулы в родную деревню, молодые люди ловили на себе недвусмысленные взгляды деревенских.
Закадычный друг Тараса при встрече задал ему вопрос:
— Ну что, вы уже того?.. — он подмигнул и засмеялся так, что Тарас сразу понял, о чем он.
— Не твое дело, — отрезал младший Микляев все дальнейшие расспросы.
На следующий день после их приезда в деревню прибыла геологоразведочная экспедиция, состоящая в основном из мужчин. Все они разбрелись по домам деревенских жителей, а один из них, совсем молодой, Ярослав, поселился в доме у Елакина Алексея, отца Шурочки. Только увидев Ярослава, она наконец-то поняла, что такое настоящая любовь.
А уже вечером молодые люди недвусмысленно переглядывались, сидя за ужином. Мать постаралась, накрыла богатый стол, и неспроста. Ярослав приехал не с пустыми руками. Войдя в дом, он щедро выложил на стол дефицитные в то время продукты: сгущенку, шпроты, копченую колбасу, печенье в пачках, кофе. После ужина Ярослав вышел во двор покурить, Шура подхватила ведро, якобы отправилась за водой. Парень увязался за ней. На берегу реки начался их бурный тайный роман…
Спустя время Шура пояснила любимому, что ее родители надеются на то, что она выйдет замуж за Тараса Микляева.
— Я его не люблю, — быстро проговорила Шура, — постепенно подготовлю родителей, что замуж выйду только за тебя.
Ярослав кивнул, хотя сам он еще не решил для себя, чего он ожидает от этих отношений, но через несколько дней вдруг почувствовал, что и дня не может прожить без Шуры. Ему все время хотелось ее видеть, говорить с ней, целовать ее. Дальше поцелуев у молодых людей не зашло: Шура не позволяла ничего лишнего.
Как они ни скрывались, да разве это возможно в деревне, видно, все-таки кто-то заприметил их тайные встречи, и по деревне пополз слух, добравшись вскоре до Тараса.
— Смотри! Как бы этот Славик не стал первым в ее жизни мужиком! Хотя… ты не можешь стать первым мужиком! — заржал двоечник Степан, который даже и не пытался никуда поступать, а сразу пошел на МТС учеником.
— Почему это? — раскрыл рот от удивления Тарас.
— Потому что ты сам не мужик! — ржущий Степан был отвратителен.
Тарасу сделалось так душно, что он тут же, не откладывая в долгий ящик, отправился к Шуре.
— Привет! — поздоровался он, едва сдерживая себя. — Ничего не хочешь мне сказать?
Девушка фыркнула и отвернулась:
— Похоже, ты и сам все знаешь. Деревня гудит.
— Пойдем к реке… последний разговор, обещаю! — попросил Тарас.
Шура помялась ровно секунду, но мысленно решила: «Что такого? Ведь мы друзья с детства».
Тарас долго шел по шуршащей гальке, пока не приметил надежное, скрытое от глаз укрытие.
Шура в недоумении тащилась за ним:
— Тарас, ну куда мы идем? Зачем так далеко? Давай здесь поговорим!
Дойдя до огромного камня, сзади которого и было укромное место, Тарас резко развернулся, схватил Шуру за плечо:
— Было уже что? Отвечай! — заорал он, брызгая слюной.
Она в ужасе помотала головой. Тарас был безумен.
— Врешь, тв арь! Врешь.
Он ударил ее по щеке. От неожиданности, боли и обиды у Шуры брызнули слезы:
— Не было! Не вру! Да какое твое дело? — опомнилась она. — Я тебе не жена.
— Сейчас проверю! Было или нет… Не жена она мне…
Он толкнул ее на землю и стремительно навалился всем телом. Содрать тоненькие трусики с нее и стянуть с себя растянутые треники вместе с трусами не составляло труда. Молодой и сильный мужской атрибут уже давно был готов…
Саша кричала, отбивалась, кусалась, но все было тщетно. Через пару минут она стала женщиной…
Тарас встал, увидев кровь, мерзко осклабился и промолвил:
— Не обманула, су…
Он пошел к деревне, важно ступая по берегу и никуда не торопясь.
Саша же еще долго лежала на земле и горько плакала.
«Что же теперь будет? Как рассказать Ярославу? Зачем я пошла с ним? Как больно! Почему так ломит?»
Отлежавшись на влажной земле, Шура встала, умылась речной водой, замыла подол юбки и поплелась домой.
— Да что с тобой? — спросил вечером Ярослав. — Заболела, что ли?
Он тревожно посмотрел на Шуру, а она решила: «Сейчас, лучше сейчас! Потом он может и не поверить!»
И она шепотом, все время утирая слезы, да только все равно не успевала, они текли быстрее, рассказала Ярославу о том, что случилось днем.
— Подонок! Какой же гад!
Парень сжал кулаки и кинулся прочь.
— Куда? Подожди! — перепугалась Шура и ринулась за ним.
Он резко повернулся к ней:
— А ну стоять! Сиди здесь, я сказал. Нечего тебе там делать!
— Где? — заорала Шура. — Ты к нему? Не надо! Зачем? Я не для того тебе рассказала…
А зачем она ему рассказала? Этим вопросом Шура потом задавалась очень долго.
Буквально через несколько минут по деревне пронесся слух: Тараса убил заезжий геолог.
…Уже на следующий день вся деревня направила свой гнев на Шуру. Все всё давно понимали, но при этом никто ничего не предпринимал, а теперь, когда свершившееся невозможно было исправить — вдруг стали очень умными и орали:
— Ты зачем ему рассказала?
— Ну случилось и случилось…
— Тва. рь! Ну какая же ты тва. рь.
— Такого парня сгубила!
— Единственный сын! Бедная Катька.
И даже родители, любимые родители, и те накинулись на дочь.
— Да как же ты могла? — рыдала мать. — С двумя сразу!
— Мам, да я не с двумя, и не сразу… не было у меня ничего с Яриком! И с Тарасом не было…он… изнасиловал он меня…
Но мать не слышала дочь:
— Молчи, молчи теперь…
— Высечь бы тебя, — только и сказал отец, вышел во двор, ушел, а вернулся пьяным вдрызг.
Ярослава и след простыл. Когда стали спрашивать у начальника экспедиции, кто такой, где живет, тот только развел руками:
— Я нанял его на черную работу… неофициально… ни адреса, ни фамилии. Ярослав и Ярослав… — мужчина опустил голову.
— Ты что же, даже паспорта его не видел?
— Да поймите вы! Ну кто пойдет за семьдесят рублей землю копать? Да я рад был, что нашел его.
Объявили в розыск, но все тщетно. Ярослав как в воду канул.
На третий день от происшествия мать сказала Шуре:
— Уезжай, не дадут тебе здесь житья, и нам вместе с тобой.
Шура уехала на следующий же день.
…В страшную февральскую стужу вечером в дом Алексея Елакина тихонько постучались.
Евдокия лениво подошла к двери, отворила, тут же торопливо схватила фуфайку и вышла за дверь.
— Ну зачем ты приехала? — недовольно спросила мать и скользнула взглядом по огромному животу дочери.
— Еще и беременная! — осуждающе хмыкнула она. — Поди, и от кого не знаешь?
— Мама, пожалуйста, не гоните! — взмолилась Шура, игнорируя вопрос матери. — Ты же знаешь, мне некуда больше идти.
— Дуська, кто там? — заорал отец.
— Папа! — в отчаянии крикнула Шура. — Это я!
— А ну тихо! — шикнула на нее мать. — Это ж я ради тебя! Не пускаю ради тебя! Убьет! Мы тут такое пережили. Ты ж не одного, а двоих убила. Да что там! Троих.
— Я никого не убивала! — отшатнулась Шура, придерживая живот.
Но мать словно не слышала, продолжала докладывать:
— Катя через месяц умерла: инфаркт. А Семен запил! Ой как страшно запил, с работы ушел… уходи. Прошу тебя! Не будет тебе здесь житья! И нас выживут.
— Да куда ж…
Но мать уже хлопнула дверью.
Голодная и замерзшая Шура побрела по дороге.
Навстречу попалась старуха Звонарева. Поравнявшись с девушкой, она плюнула и обозвала ее матерным словом:
— Бессовестная какая! Явилась. Вот же… бл…
Шура еще ниже опустила голову и прошмыгнула мимо бабки. Боком, боком, стараясь, чтобы старая не заметила живот. Да какое там!
— Она еще и беременная! Ша ла ва! Да ты знаешь хоть от кого?!
Шура подошла к сельпо, это было единственное место, где она могла что-то купить поесть и погреться хоть немного.
Из магазина вышел мужик в рваной телогрейке, в нем Шура с трудом узнала отца Тараса.
Девушка остановилась как вкопанная, не в силах больше сделать и шагу. Он тоже остановился, посмотрел, будто сканировал: снизу вверх, сверху вниз.
— Тараскин аль того, заезжего?
— Тараса, — прошептала Шура еле слышно. — С… заезжим у меня ничего не было… бес попутал. Дядя Семен, простите… я…
— Родители не пустили?
— Нет, — покачала головой Шура. — Мама не пустила, а отца и бабку я не видела даже.
— Пошли! — бросил коротко Семен. — Когда рожать-то? Скоро уж, поди. Живот-то вон какой огромный.
— Ну и родители! — отец Тараса грязно выругался. — Мой бы сейчас появился хоть пьяница, хоть наркоман, хоть убийца, да разве б я?.. — голос мужчины сорвался на крик. Семен зарыдал.
Шура засомневалась: идти ли в дом несостоявшегося свекра, ставшего пьяницей от горя? Но решила — будь что будет! Не на улице же ночевать. Она замерзала так, что почти не чувствовала ног. Сначала тряслась в промерзлой электричке, уже там ноги начали неметь от холода, потом автобус, тоже стылый.
…В доме у Семена было на удивление чисто, хотя и видно, что женская рука давно ни к чему не прикасалась.
Бутылку сразу убрал подальше.
— Сон мне был на днях: тебя видел с Тарасом. Так он мне говорит: «Бать, помоги, не сироти внука своего», — Семен развернулся к Шуре. — Думаю, пацана родишь, а вот почему не сироти — не знаю. Ты на улицу-то не выходи… вообще… поняла?
Шура кивнула.
— Раздевайся, щи у меня есть, щас в подпол спущусь. Я десять литров варю, и в подвал их, а потом топором кусок отрублю, разогрею да ем. Только мяса нет… без мяса… ниче, завтра куру возьму у Звонаревой… своих-то порубал давно…
Шура вздрогнула: вспомнила бабку, которая готова была ее убить.
— Ниче, ниче! Пусть чешут языками своими. Как же на улицу-то? Сердце есть у матери твоей?! Б… это ж внук ее!
— Дядя Семен, внука же нет пока, она меня только видит! Ей окна перебьют, она и боится.
— Да кто? Мой сын убит! Ежели даже я ниче бить не стану, да кто ж станет? Кому надо?
— Не знаю! Кто-нибудь станет!
Потом ужинали. Щи были вкусные, ароматные, и хлеб деревенский душистый.
— Я пить больше не буду, ты не думай. Работать снова пойду.
— Не возьмут вас вдруг?
— Возьмут! — твердо возразил Семен.
…Роды начались рано утром. Шура разбудила Семена:
— Дядя Сема! Я уже…
Тот вскочил моментально, убежал, через пятнадцать минут около калитки стояла старенькая копейка.
Шура родила здорового малыша, но сама той же ночью тихо умерла. Врач, пряча глаза, что-то объясняла Семену, но он ничего не слышал, а лишь повторял:
— Не сироти внука своего.
Евдокия так убивалась на похоронах и все время кричала, бросая косые взгляды на мужа:
— А все ты, ирод проклятый! Все ты!
На следующий день после похорон Микляев пришел к Елакиным:
— Что с мальцом делать будем?
— А что с ним? Садись, помянем дочь мою! — пригласил Елакин.
— Так документы надо готовить, забирать.
— Да ты, видать, совсем допился…
— Не пью я! Почти два месяца, как Шура приехала, так и не пью, и ты знаешь об этом.
— Не потянем мы, Семен…
— А мне не дадут. Узнавал я, вдовец я. А вам точно отдадут. И список документов вот… — Семен полез в карман.
Алексей покачал головой:
— Да ты что? Да ты представляешь…
— Леха, возьмите пацана, сам буду ро’стить. Обещаю, не побеспокою вас!
— Слышь, мать, — заорал Алексей.
Из комнат вышли обе: и жена, и мать.
— Вот, внука хочет забрать! Нас просит документы собрать.
— Алешенька, и я прошу тебя! Алеша! — взмолилась Евдокия, упав на колени и обняв мужа за ноги.
Старуха-мать начала размашисто креститься:
— Господь, спаситель! Усмотри ты все сам, как по воле твоей надобно.
Через месяц в доме Семена, выдраеном мужиком добела, слышался крик младенца. Микляев все-таки отстоял свое право на то, чтобы малыш жил с ним, а Евдокия приходила.
— Да тошно мне одному! Тошно! Как же вы не поймете!
Елакины поняли и согласились. Так у мальца стало два деда, одна бабушка и одна прабабушка и полдеревни другой родни.
Деревенские поутихли.
Тридцать пять лет спустя
В кабинет известного на весь край оперирующего офтальмолога зашел пожилой мужчина, протянул документы.
Доктор взял, пошуршал задумчиво страницами.
— Винников Ярослав Григорьевич. Катаракта обоих глаз. Что ж затянули? Давно бы надо.
— Денег не было, доктор. Квоту ждал.
В этот момент в кабинет заглянула медсестра:
— Егор Тарасович, после приема к главному. Совещание будет.
Доктор кивнул.
— Тарасович, — повторил больной. — Простите, доктор, а фамилия же ваша Микляев?
— Микляев.
— А мать зовут Александра?
— Совершенно верно! А вы знакомы?
Мужчина поднялся, он был напуган, его даже слегка трясло.
— Что с вами, вам плохо? — доктор вовремя подскочил к совершенно слепому мужчине: тот потерял сознание.
… — Пришел в себя, просит, чтобы ты зашел, только недолго. Очень слабый. Инфаркта удалось избежать. Говорит, что родных нет.
Егор кивнул и зашел в палату.
— Ярослав Григорьевич, я здесь. Что вы хотели?
На мертвенно-бледном лице больного отразилось многообразие чувств: страх, радость, облегчение.
— Неужели тридцать пять лет прошло? — прошептал он. — Тридцать пять… и дня не было, чтобы я не вспомнил об этом!
Рассказ Ярослава Григорьевича был коротким и путаным, но Егор все понял.
Доктор долго смотрел в его глаза, которые ничего не видели. Он пытался найти внутри себя ненависть к этому человеку, но тщетно. В голове звучали его последние слова:
— Я толкнул его сразу, не говоря ни слова, да неудачно… он больше не поднялся.
Егор снова и снова задавал себе вопрос: «А что сделал бы я, если бы моя Марина сказала мне, что ее только что изнасиловали?»
Ответ был один: то же самое, что сделал этот человек!
Пожилой мужчина дышал с трудом, он еле слышно прошептал:
— Это все! А теперь делайте со мной все, что хотите.
Доктор, не раздумывая ни минуты, сказал:
— Как только вы поправитесь и кардиологи позволят, я сделаю вам операцию, и вы снова увидите мир! Ведь вы за этим ко мне пришли?
Не дождавшись ответа, Егор встал и быстро покинул палату.
Татьяна Алимова
Рассказ победитель здесь⬇️⬇️⬇️
Остальные конкурсные рассказы ⬇️⬇️⬇️