Утром, когда входящее над землей солнце съело ночные сумерки и мучительную бессонную ночь Любы, все сразу прояснилось. И на улице, и в Любиной голове. Собственно, почему она, Люба, должна чего-то там докладывать сыну? Писать, сообщать, доносить… стучать. Дети уже взрослые. Дети сами разберутся.
И с чего она, Люба, решила, что у Кати другой парень? Может быть, это – коллега по работе? Однокурсник. Брат, в конце концов. Ну да, она детдомовская. Ну так, нашелся брат. Спорят о наследстве. У Кати ведь квартира.
Сразу стало легче. Люба даже посмеялась сама над собой. Надо же, какая глупая, чуть что, сразу всякие пошлости в голову приходят. Сразу мысли об изменах, и все-такое прочее, как в бородатом анекдоте про жену, у которой муж домой ночевать не пришел. Она плачет, рыдает, маме жалуется. А мама ее успокаивает:
- Ну что ты сразу о плохом думаешь, дочка. Может, он вовсе не у любовницы. Может, он утонул или под машину попал.
Поэтому, ничего Люба сообщать сыну не стала.
Свой день рождения, в принципе, некруглую, и очень противную (сорок семь – не двадцать семь) дату, она попросту забыла. Встала с утра, в ночнушке, неумытая и непричесанная, прошлепала на кухню и поставила вариться кофе. В окна заглядывала улыбчивая суббота, украшающая собой самый неприглядный день.
Люба с удовольствием подумала, что сейчас, не торопясь, выпьет свою дежурную чашку и, скорее всего, отправится в постель, где проваляется до одиннадцати, нет, до полудня. Почитает, и, устав от чтения, вновь провалится в уютный, неспешный сон. Потом проснется, почистит зубы, вновь сварит кофе и пару яиц. Поджарит тост, позавтракает. И потом прогуляется, подышит воздухом, отдохнёт. Суббота. Благодатное время. Никуда не надо спешить, не надо забивать голову работой. Целый день принадлежит только ей одной. Сегодня еще должен позвонить Костик. В субботу им выдают мобильники и разрешают звонить любимым девушкам, родителям…
И опять в сердце вползло скользкой змеей беспокойство. Скажет ему Катя, не скажет? Не скажет… о чем? Да что это такое, только успокоилась! Ну сколько можно, в конце концов! И какова мерзавка, эта Катя! Какое она право имеет? Могла бы объясниться, не чужие люди. Хотя бы, ради приличия! Хотя бы, ради приличия, вести себя нормально. Здороваться со свекровью, например!
Стесняется? Чего, собственно, она стесняется? Вежливого поведения? Это – элементарная невоспитанность. Или – тупоумие! Быдло! Шатается по улицам с чужим мужиком, на людях выясняет с ним отношения, делает, что хочет, как будто не замужняя девушка, а шавка подзаборная! И на таком чучеле женился ее мальчик! А она, взрослая женщина, должна дергаться, переживать и рефлексировать, как последняя дурочка! Звонить – не звонить, да еще как звонить! Звонить и открыть сыну глаза, пресечь немедленно дурную, никому не нужную связь, чтобы и воспоминаний никаких об этой «сиротке» не осталось!
И тут затилинькал мобильник. Люба дернулась, чуть не опрокинула чашку с кофе, нажала кнопку приема вызова.
- Да!
Откуда-то издалека, сквозь помехи расстояния в тысячи километров, через северные бури и всполохи полярного сияния, послышался голос Костика.
- Мамуля, мамулечка, с днем рождения тебя!
Вот это да. Сегодня же второе ноября! И Любе исполняется сорок семь лет. Замечательно. Чудесно. Лучше и не бывает.
- Костик, спасибо. Как у тебя дела? Все хорошо? Сыт? Не мерзнешь?
Сыт. Кормят на убой. Усиленный, северный паек. Не замерзает. Усиленное, северное отопление. Не бьют. Усиленная, северная забота. За полярным кругом все прекрасно, кроме погоды. Здесь необыкновенно вкусная рыба. Никогда не ел ничего вкуснее местной трески. И палтус копченый, пацаны угощали палтусом. Рыбное сало, а не палтус. Во рту тает.
- Рыбий жир, - улыбается Люба.
- Нет, мама, рыбное сало! Даже с корочкой, - смеется Костик.
Еще: вчера опять были на стрельбах, при полной экипировке, как черепашки. А позавчера катали квадратное и таскали круглое: из одного ангара перетаскивали всякий хлам в другой ангар. Мичман тут занятный – деловитый до ус*ачки, часть рухляди пришлось тащить в его личный ангар, типа, гараж. Ребята прикольные, доброжелательные. Половина уже записалась на контракт, а он сам пока думает. Катька, наверное, будет против. А если Катьку забрать сюда, на север, тут и квартиру служебную сразу дадут, и зарплата хорошая, и снабжение, и пенсия, и вообще…
- Кстати, она придет к тебе сегодня, мама!
Зачем? Зачем она придет? Люба никого не ждала. То не здоровалась даже, и вдруг, придет?
Но задавать лишние вопросы сыну не хотелось. Тревожил этот «контракт». Неужели он задумал остаться в заполярье, в краю вечной мерзлоты и холода? Да не то, что Катя, никто там не согласится добровольно жить, ни Катя, ни Маша, ни Света, ни одна девушка! Зима во тьме, а лето – без ночей, при постоянном, навязчивом северном солнце. В тундре, где из живого, только мхи. В глуши, в богом забытом военном городке, где веками ничего не меняется – вечный плац, вечная муштра, учения, а из развлечений, лишь полярное сияние. Ну ладно, Люба преувеличивает… Условия уже другие, но… Не слишком ли уверен сын в своей женушке, на которой женился за месяц до армии, с которой даже толком не знаком?
И еще… А как же она, Люба? Как она теперь будет жить без Костика? Ведь вся ее жизнь крутилась вокруг него. А теперь – что? Когда-то она наслаждалась одиночеством, когда-то давно, в другой, до Костика, жизни. А потом, когда очередной легкий роман (она даже толком биологического отца Костика и вспомнить не может) завершился браком (благородно решил спасти непутевую Любу) с препротивным вторым мужем, сколько раз Люба ловила себя на том, что ей так хочется снова побыть одной, счастливой и свободной, как птичка?
Опять паника. Опять дурные мысли. Опять – все пропало, спасите, помогите. И надо выбираться из этой ситуации. Выбираться самой, вытаскивать сына. И что-то решать с невесткой. Предаст. Бросит.
Но, если и бросит… Может быть, тогда и сын выкинет из головы мысли о постоянной службе? Может быть, это ему только на пользу?
Костик забыл сказать, во сколько явится невестка с «поздравлением». Интересно посмотреть на это. Люба была уверена, что Катя не придет. На сто процентов. Перед мужем отмажется, скажет, что заболела, упала в обморок, в лужу, в омут, в реку. Что ноги отнялись, и вообще, она - девочка. Что Любы не было дома, что Люба дверь не открыла, "бессердечная, черствая, злая баба, эта твоя мама".
Ну ладно. Все-таки, праздник. Можно ведь договориться с подружками, пригласить их в гости. Какие у Любы подружки? Коллеги по работе, только и всего. С ними хорошо работать. Сплетничать о всякой ерунде. Но дружить Люба ни с кем не пробовала. По-настоящему – нет. Ей казалось, что женской дружбы не бывает. Круг ее общения составляли мать и коллеги. Маму Люба похоронила пять лет назад.
Поэтому закатывать праздничные столы было не для кого. Да и Люба не относилась к женщинам-хлопотуньям, хозяюшкам, говоруньям. Убить целый день на салаты, гусей в духовке и пироги, ради чего? Глупо. Но и заказывать всю эту дребедень в кафе не хотелось. Люба относилась к поколению «между», на стыке: тратить всю зарплату на прием гостей она не собиралась. И тратить всю зарплату на безвкусные, бездушные яства, приготовленные чужими руками, она тоже не желала. Потому и не было в Любином доме вообще никаких гостей.
А если Катя придет?
Люба оделась и выскочила на улицу, в магазин. Она купила пару бутылок сангрии, воздушный тортик, ветчину, фрукты, помидоры и белую, симпатичную на вид, синявинскую курицу. То есть, куру из Синявино. Прелестная кура. Раньше, в далекие времена Любиного детства, курицы из птицефермы под Ленинградом выглядели ужасно, будто умерли своей, голодной смертью. А потом с ними случилась странная метаморфоза, и они стали хорошенькими и аппетитными. Будто в Синявино пришел, наконец, коммунизм. Или, нет, при чем здесь коммунизм, на ферме победила демократия, и кур стали содержать в нормальных условиях.
Кто-то рассказывал, что девчонки из того поселка, работницы фермы, в девяностые буквально на стены лезли от безденежья. Что зарплату не платили месяцами. Некоторые выходили даже на трассу. Люба в эти истории верила. В стране черти что творилось. Хорошо, что потом дела на птицеферме наладились. И куры на кур похожи. И женщины, наверное, зажили, как нормальные люди.
Курицу Люба обмазала майонезом (любимый русскими соус, спаситель всех блюд) и пихнула в духовку, а потом потерла на терке сыр с чесноком, нашпиговала полученной массой рулетики из ветчины. Фрукты поместила в красивое блюдо. Помидоры и огурцы залила лимонным маслом. Красиво. Если Катя не придет – сама все съест. А что останется, порежет на кубики, сухарики сверху положит. И тоже съест в виде салата «Цезарь». А, может быть, с «Цезарем» сейчас заморочиться? Заморачиваться Люба не стала. Из вредности. Катя даже не здоровается с ней, к чему перед свиньями бисер метать?