Куриный суп с лапшой... Каждый вторник я варю его для Вани. Знаю, что любит. Раньше специально с работы пораньше убегала, чтобы успеть. А сейчас... Сижу, смотрю, как он методично отправляет ложку за ложкой в рот, не отрываясь от телефона. И так тошно на душе становится — хоть волком вой.
Сегодня борщ недосоленный получился. Я даже не стала себе накладывать, так, помешиваю в тарелке ложкой. А он и не заметил. Как не замечает последние... сколько? Пять лет? Семь?
"Дзынь!" — его телефон. Опять. Вижу, как губы дрогнули в улыбке. Рабочий чат небось. Или этот его новый проект, который "перспективный-прибыльный-надо-поднажать". Всё надо поднажать. А я уже нажала так, что в глазах темно.
Посмотрела на свои руки — все в морщинках уже, как у мамы когда-то. Мама всё говорила: "Оленька, главное — терпение. Мужика нужно беречь". Берегла. Каждую рубашку до скрипа накрахмаливала, каждую пылинку из дома выгоняла. Только душу свою, кажется, вместе с этой пылью выгнала.
— Ваня...
— М-м? — не поднимает глаз.
— Ваня! — я сама от своего голоса вздрогнула. Громко получилось, надтреснуто как-то.
— А? Что случилось? — наконец-то смотрит. Глаза уставшие, с красными прожилками. И совсем чужие.
Я на кухонные часы глянула. Те самые, что свекровь на свадьбу подарила. Двадцать три года тикают. Двадцать три года я тикаю вместе с ними. Тик-так, тик-так, всё потом, всё завтра, всё когда-нибудь...
— Если ты не умеешь ценить моё терпение, я уйду! — слова сами выпрыгнули. Некрасивые, злые, но честные до дрожи. — Я больше не могу жить в тени твоей работы и твоих дел. Я заслуживаю уважения.
Ложка у него замерла на полпути. В глазах — растерянность, как у ребёнка, который правила игры забыл.
— Ты чего? — он моргает часто-часто. — Зачем такие слова?
А у меня внутри вдруг как прорвало. Столько лет молчала, боялась лишний раз рот открыть. Всё думала — вот ещё немножко потерплю, вот ещё чуть-чуть... А теперь каждое слово, как заноза, которую наконец-то можно вытащить.
— Ты меня не слышишь, — голос предательски дрожит, но плевать. — Это не просто слова. Я не хочу всю жизнь быть просто матерью и женой, не более чем тенью твоих успехов.
Встала из-за стола. Ноги ватные, а на душе — удивительно легко. Вот она я, живая. Вот оно — моё настоящее "я", которое столько лет в чулане пылилось. Гляжу на мужа и будто впервые его вижу: седина на висках, морщинки вокруг глаз, привычка хмуриться, когда не знает, что сказать...
А он сидит, открывает рот, закрывает. Как рыба на берегу. И тут — телефон его снова звякнул. По привычке потянулся, но руку отдёрнул, будто обжёгся.
И в этом жесте я вдруг увидела проблеск надежды. Крошечный, едва заметный. Но мой первый честный разговор с мужем за последние годы уже не остановить.
— Или мы что-то меняем, Вань. Или я ухожу. Вот так просто.
Третий день не сплю. Ворочаюсь, считаю трещины на потолке, прислушиваюсь к тихому посапыванию мужа. Всё кажется, что вот сейчас проснётся, повернётся, скажет что-нибудь... Правильное. Главное. То, чего я жду столько лет.
А он спит. Как ни в чём не бывало.
После того разговора за супом у нас установилось какое-то странное перемирие. Ваня стал будто осторожнее. Телефон в другую комнату уносит, когда ужинаем. Даже спросил вчера, как я съездила к маме. Только поздно это всё. Как пластырь на сломанную ногу.
Тома, подруга моя старая, говорит — дура я. Сидим у неё на кухне, чай с вареньем пьём. Она всё охает, руками всплёскивает:
— Оль, ты что удумала? На старости лет от мужика уходить? Да ты в своём уме?
Я ложечкой в чашке мешаю, смотрю, как малиновые разводы по поверхности расплываются. Тома третий раз замужем, уж ей-то знать...
— Том, а ты счастлива? — спрашиваю вдруг.
Она замирает с вареньем на весу, моргает удивлённо:
— А при чём тут... Я ж не о счастье. Я о жизни. Вон, посмотри на Верку из третьего подъезда. От мужа ушла, гордая такая была. А теперь что? Сидит одна, кошек прикармливает.
— Значит, несчастлива, — вздыхаю я.
— Оль, — она придвигается ближе, глаза участливые-участливые, — ты не можешь так просто уйти. Мы все через это прошли. Главное — сохранить семью! Вон у меня третий брак...
— И что, легче стало? — перебиваю я. — Спокойнее?
Она отворачивается, губы поджимает. Знаю, что не права я сейчас. Злая стала, колючая. А что делать? Внутри всё горит, всё переворачивается.
— Я больше не могу терять себя, понимаешь? — говорю тихо. — Я не хочу быть только женой. Я хочу быть собой!
— А кем это — собой? — Тома фыркает. — В пятьдесят три года решила себя искать? Поздно, голубушка. Наше время — оно уже того... На излёте.
Я встаю резко, чуть чашку не опрокинув. Внутри всё клокочет:
— А когда, Том? Когда время-то правильное будет? Когда совсем старая стану? Когда уже сил не останется даже мечтать?
Она смотрит на меня снизу вверх, и в глазах у неё что-то такое... Зависть? Страх? Не пойму. Только домой я от неё почти бегом.
Вечером сижу на кухне, альбом старый листаю. Вот я на выпускном — платье белое, глаза горят. Мечтала дизайнером стать, выставки свои устраивать. А вот свадебное фото — счастливая такая, в Ваню влюблённая до одури. Он тогда только институт закончил, в маленькой конторке работал. Вместе мечтали, планы строили. Потом Димка родился, и завертелось...
Где-то я себя потеряла. В пелёнках, в борщах, в его карьерных успехах. Растворилась, как сахар в чае. И вкус вроде дала, а самой уже нет.
Ваня пришёл поздно. Остановился в дверях кухни, смотрит, как я альбом перелистываю.
— Оль, — говорит. — Может... может, в отпуск съездим? Как раньше?
А у меня внутри что-то обрывается. Потому что "как раньше" уже не будет. Потому что нельзя склеить то, что годами рассыпалось.
— Поздно, Вань, — говорю. — Поздно уже в отпуск.
Чемодан старый, ещё от мамы остался. Бордовый, потёртый, с облезлым замком. Сколько раз собиралась выбросить — рука не поднималась. А теперь вот... пригодился.
Складываю вещи медленно, будто во сне. Каждую футболку разглаживаю, каждое платье расправляю. В голове крутится: "А это зачем? А это куда?" Половину обратно в шкаф возвращаю. Зачем мне летний сарафан в ноябре? Зачем туфли на каблуках, если я их уже год не надевала?
Села на кровать, смотрю на свою "походную" куч. Тридцать лет в этой квартире, а уместилась как будто в один чемодан. Смешно даже.
Димка звонил утром. Видимо, Ваня проговорился.
— Мам, ты что творишь? — голос встревоженный, непривычный какой-то. — Какой съём квартиры? Какой развод? Вы что, с отцом с ума сошли?
— Сынок... — начала я.
— Мам, ну куда ты пойдёшь? Тебе пятьдесят три! Работы нет, денег своих нет...
— А когда они у меня были, свои-то? — вырвалось у меня. — Всю жизнь "семейный бюджет", всю жизнь "посоветуйся с папой"...
В трубке повисло тяжёлое молчание.
— Мам, — наконец выдохнул сын. — Ты это... Ты держись там. Я на выходных приеду, поговорим.
"Держись там" — как будто я в больнице лежу или в тюрьме сижу. А я, может, первый раз за много лет чувствую себя... живой?
Ваня пришёл раньше обычного. Встал в дверях спальни, смотрит на чемодан, на разбросанные вещи. Лицо серое, осунувшееся.
— Оля... — начал он. — Ты не можешь просто уйти. Ты ведь моя жена! Ты не думаешь о семье?
Я встала, расправила плечи. Внутри всё дрожит, а голос спокойный:
— Именно я думаю о семье, но не в том формате, который ты предлагаешь. Я не могу продолжать жить так. Я должна вернуться к себе.
— К себе? — он почти кричит. — К кому "к себе"? У тебя что, кто-то есть?
И тут я рассмеялась. Горько, с надрывом.
— Вань, ты правда думаешь, что женщина может уйти от мужа только к другому мужчине? Что у неё своих причин быть не может?
Он осекся, замолчал. А я продолжаю складывать вещи. Руки трясутся, но складываю. Футболка, джинсы, свитер... Каждая вещь – как страница из прошлой жизни.
— Квартиру я уже сняла, — говорю, не поднимая глаз. — Недалеко, в соседнем районе. Однушка, маленькая, но мне хватит.
— На какие деньги? — он все ещё не верит.
— Сережки продала, — отвечаю спокойно. — Те самые, что ты на двадцатилетие подарил. И кольцо с сапфиром.
Ваня побледнел, схватился за дверной косяк.
— Ты... ты с ума сошла? Это же подарки, память...
— Память, Вань, она здесь, — я постучала себя по груди. — А сережки... Они все равно в шкатулке пылились. Как и я.
Закрываю чемодан, щелкаю замком. Руки все ещё дрожат, но внутри – удивительная ясность. Будто туман разошелся, и я наконец вижу дорогу.
— Я ухожу не потому, что не люблю тебя, — говорю тихо. — А потому что начинаю любить себя. Хоть и поздно.
Беру чемодан – тяжёлый, зараза! – и иду к двери. Ваня стоит, не двигается. Только смотрит так, будто впервые видит.
— Оля... — в голосе мольба. — А как же...
— Все документы на столе, — перебиваю его. — Явка в суд через две недели. Номер телефона там же.
Останавливаюсь в прихожей, оглядываюсь. Тридцать лет жизни в этих стенах. Свадебные фотографии на стене, Димкины грамоты, мои любимые занавески...
Нет, нельзя оглядываться. Нельзя позволять прошлому держать себя за горло.
Открываю дверь и делаю шаг – самый трудный в моей жизни. В спину ударяет Ванин голос:
— Ты ещё вернешься! Куда ты без меня?
А я улыбаюсь сквозь слезы. Потому что знаю – не вернусь. Не такой, какой была. Может быть, когда-нибудь... Но уже другой. Собой.
Моя новая жизнь пахнет корицей и кофе. В маленькой кофейне на первом этаже работает приветливая девчонка Алиса — каждое утро встречает меня улыбкой и знает мой заказ наизусть. Капучино с корицей, круассан с шоколадом. Маленькие радости, которые я раньше считала блажью.
Два месяца пролетели как один день. Однушка моя — солнечная, хоть и крохотная. Утром солнце бьёт прямо в окно, заливает всю комнату. Я завела себе привычку — просыпаться пораньше, садиться с кофе у окна и просто смотреть, как город просыпается.
Тома заходила на днях. Охала, причитала, а потом вдруг затихла, осмотрелась:
— А у тебя... уютно.
Я улыбнулась:
— Да, Том. У меня уютно.
На самом деле, всё сложнее, чем кажется. Ночами иногда накрывает — до слёз, до дрожи. Тридцать лет привычки не выкинешь в одночасье. Просыпаюсь в холодной постели и первая мысль: "Надо Ване рубашку погладить". А потом вспоминаю — не надо. Больше не надо.
Димка приезжает каждые выходные. Сначала злился, потом притих, присматривался. В прошлое воскресенье сидели у меня, чай пили.
— Мам, — говорит, — а ты изменилась.
— В смысле?
— Ну... светишься как-то. Будто помолодела.
Я рассмеялась:
— В пятьдесят три помолодела? Скажешь тоже!
— Не в возрасте дело, — он вдруг стал серьёзным. — Знаешь, я тут с отцом говорил...
Сердце ёкнуло. Ваня. Мы не виделись с того дня. Только через адвокатов общались, документы передавали.
— И как он? — спрашиваю будто между прочим, а у самой голос предательски дрожит.
— Меняется, — Димка помолчал. — Знаешь, он ведь на курсы психологии записался. Представляешь? Отец — и на психологию!
Я чашку на стол поставила, чтоб не расплескать. Ваня? На психологию?
— Говорит, хочет понять, где всё пошло не так, — продолжает сын. — Работу поменял. Ушёл из своей конторы, представляешь? Теперь в маленькой студии, зато больше свободного времени.
А я сижу, слушаю и не верю своим ушам. Ваня, который всегда говорил, что "вся эта психология — бабские сказки"? Который карьерой жил?
— Он... спрашивает о тебе, — Димка смотрит внимательно. — Часто.
— И что ты отвечаешь?
— Правду. Что ты живая. Настоящая. Что картины начала рисовать.
Да, начала. Купила мольберт, краски. Пока выходит неуклюже, как у ребёнка. Но это мое. Каждый мазок — как кусочек души, который возвращается на место.
Вчера шла с работы — библиотеку нашла неподалёку, устроилась на полставки, — и вдруг увидела его. Ваня стоял у той самой кофейни, смотрел на вывеску. Похудел, костюм помятый. Но что-то в нём изменилось, неуловимо, но явно.
Первым порывом было спрятаться, убежать. Но я расправила плечи и пошла прямо. Он обернулся, встретился со мной взглядом.
— Здравствуй, Оля.
— Здравствуй, Вань.
Молчание. Неловкое, густое. А потом он вдруг:
— Я... я многое понял, Оль. За эти месяцы.
— Я тоже, Вань.
— Может... может, кофе? — он кивнул на кофейню. — Поговорим?
Я смотрю на него — и впервые за долгое время не чувствую ни обиды, ни горечи. Только тихую грусть и что-то похожее на надежду.
— Кофе — можно, — говорю. — Только знаешь... я теперь другая. И вернуться в прошлое...
— Я не о прошлом, — перебивает он. — Я о будущем. Может быть... может быть, мы могли бы попробовать... заново? Не как муж и жена. Как два человека, которые хотят узнать друг друга заново.
А я стою, смотрю на него и думаю — какая странная штука жизнь. Иногда нужно уйти, чтобы иметь шанс вернуться. Иногда нужно всё разрушить, чтобы построить заново. Иногда нужно потерять себя, чтобы наконец найти.
— Давай попробуем, — говорю. — С кофе. И корицей.
Суббота. Утро. Накрапывает мелкий дождик, а я как дура стою у входа в парк и не решаюсь зайти. Смешно, правда? В моём-то возрасте — и коленки трясутся, как у девчонки.
Ваня уже там, наверное. Он всегда раньше приходит. Привычка ещё с молодости — на свидания на полчаса раньше являться. Господи, свидания... Это в пятьдесят-то три? После тридцати лет брака и трёх месяцев развода?
— Оль!
Вздрагиваю. Он стоит прямо передо мной, зонт держит. Мокрый весь, видно, что давно ждёт.
— Думал, не придёшь сегодня, — говорит. — Из-за дождя.
Я только головой мотаю. Из-за дождя, как же... Просто струсила в последний момент. Испугалась того, что между нами сейчас происходит — странного, незнакомого, нового.
— Пойдём? — он зонтом махнул в сторону нашей обычной дорожки.
Идём молча. Я украдкой поглядываю на него — похудел, морщин больше стало. Но спина прямая, и глаза... другие. Живые.
— На той неделе с Димкой твои картины смотрели, — вдруг говорит. — В интернете. Он же всё на телефон пофоткал, показывал мне.
У меня сердце екнуло:
— И как?
— Необычно, — он улыбается. — Яркие такие. Особенно та, с подсолнухами. Прямо как у тебя на даче росли, помнишь?
Помню. Каждое лето сажала, а он всё подшучивал — зачем огород цветами занимать? А я просто любила на них смотреть. Жёлтые, солнечные, прямо как...
— Слушай, Оль, — он вдруг останавливается. — Я тут подумал... Может, сходим куда-нибудь? Ну, не в парк. А так... поужинать или в кино?
— В кино? — я чуть не поперхнулась. — Вань, ты чего? Мы же уже не...
— А что? — он насупился знакомо, по-своему. — Я, может, правда фильм хороший нашёл. Про художников как раз. Документальный.
И тут я рассмеялась. Впервые за долгое время — легко, от души. Ваня, который терпеть не мог документалки, вдруг сам предлагает такое посмотреть?
— Что смешного? — он почти обиделся.
— Да мы смешные, Вань, — говорю сквозь смех. — Как подростки, честное слово. Топчемся, мнёмся...
— А что делать? — он пожал плечами. — Я ж теперь даже не знаю, можно тебя в кино позвать или нет. Вроде и знакомы тридцать лет, а как первый раз.
Дождь усилился. Мы стоим под одним зонтом, почти касаясь плечами. И от этой близости — не телесной, а какой-то другой, внутренней — щемит в груди.
— Знаешь, — говорю тихо, — я ведь не жалею. Что ушла тогда.
— А я жалею, — он вздыхает. — Что довёл до этого. Что не видел, не понимал... А может, оно и к лучшему? Встряхнуло обоих.
Смотрю на него — и впервые за долгое время не ищу в нём прежнего Ваню. Того молодого архитектора с горящими глазами или того уставшего трудоголика, в которого он превратился. Передо мной другой человек. Незнакомый. Интересный.
— Так что насчёт кино? — спрашивает с надеждой.
— А давай лучше в твою новую мастерскую? — предлагаю вдруг. — Покажешь проекты свои. Расскажешь, что да как. А потом... потом можно и поужинать.
Он просиял. И в глазах что-то мелькнуло — то самое, молодое, горящее.
— Правда хочешь?
— Правда, — киваю. — Хочу узнать, какой ты теперь. И показать, какая я.
Он осторожно берёт меня за руку. Неуверенно, будто спрашивая разрешения. А я не отстраняюсь. Стою под дождём, держу его за руку и думаю — какая же это удивительная штука: начинать всё заново. В пятьдесят три. Без гарантий. Без обещаний. Просто потому что хочется жить. По-настоящему.