У каждого своя Голгофа, соскочить не удастся
Марья была облита счастьем, словно пирог сиропом. Но понимала, что белая полоса всегда сменяется чёрной, и ногами-руками отпихивалась от этой неумолимой перспективы.
Возвращаясь домой после работы, она тихонько плакала на заднем сиденье служебной машины. Потому что примерно знала, что будет дальше. Не раз подмывало её упросить доброго Господа Бога пронести мимо неё эту чашу, но потом, устыдившись, она пресекала минутную слабину.
“Бедная я! Что меня ждёт! – шептала она. – Бедный мой Романов! Что тебя ждёт! Вот и старец предупредил его о тяжелейших испытаниях. А кто предупреждён, тот вооружён. Мы пройдём свою Голгофу!”
Над благополучной семьёй Романова словно бы распростёрла чёрные крылья гигантская птица Рух. Она зависла пока что где-то ниже луны, но тень свою в виде пятнышка уже отбросила. И по мере снижения сказочного пернатого это пятно понемногу росло.
Чета Романовых как-то незаметно стали превращаться в соседей. Свят уставал с их четырьмя детьми, она выматывалась со своими министерскими обязанностями, и, встречаясь вечерами, оба валились с ног. Еле ворочая языками перебрасывались последними новостями и, рухнув в постель, засыпали. Утром спозаранку она исчезала, а он вновь впрягался в ярмо многодетного отца-одиночки.
Святослав Владимирович отнюдь не тяготился свалившимися на него воспитательскими обязанностями. Он кормил ребят приготовленными Заей кашами, блинчиками, ватрушками и оладками, гулял с ними, вновь кормил – супцами, котлетками, пюрешками, салатами. Снова гулял, играл с ребятками, читал им книжки, слушал, как читают они, учил рисовать, решать головоломки, петь, играть на гитаре, в теннис и бадминтон, танцевать и делать упражнения на турниках.
Вечером кормил, купал и укладывал спать. На ночь придумывал и рассказывал им залихватские приключенческие сериалы с их, деток, непосредственным участием. Спрашивал предварительно: “Что вам сегодня рассказать?” и неизменно получал ответ: “Папочка, про нас!” И так изо дня в день, от недели к неделе, от года к году.
Романов давно уже оборудовал одну из комнат в игровую, максимально обезопасив и утеплив её, забил игрушками, развивашками, книжками, установил по периметру шведские стенки и кольца, и дети с удовольствием проводили там время.
Во дворе, в тени развесистых деревьев, возвёл многомодульную детскую площадку, вернее, целый городок с большим числом горок, подвесных мостиков, лесенок, качелей, крутилок, лодок и автомобильчиков со штурвалами и рулями, ну и песочницей, и это место стало культовым для романят.
Он любил их как чудесные слепки со своей жены, как её отражения. Иначе, наверное, от тоски загнулся бы. Малыши понимающе смотрели на него своими доверчивыми ясными глазками, такими родными и родниковыми! Они чувствовали состояние отца и облепляли его со всех сторон, отогревали, обезболивали. Ему становилось легче, и в этом мистическом действе он видел Божье провидение.
Каждый из романят всем своим добрым сердечком обожал отца. Они так любили его тёплый бархатный голос, заботливые руки и внимательные глаза. Он никогда их не ругал, отвечал на все вопросы и приучал к дисциплине, и она им нравилась, потому что исходила от любимого папы. Они очень-очень хотели ему угождать и очень-очень не хотели его расстраивать.
– Фруктовая минута! – хлопал он в ладоши. Дети радостно вскакивали, бежали мыть руки и садились за стол, где их ждали яблоки, груши и сливы.
– Минута засыпайка! – раздавался его ласковый голос в самый пик игр.
И они образцово-показательно собирали разбросанные игрушки в ящики шкафа, плелись чистить зубы и укладывались в кроватки. Знали: с папой не забалуешь, нытьё не прокатит.
Когда ему надо было отлучиться по делам холдинга, Гриша привозил Броню или Серафиму Ильиничну ему на замену.
Малыши не отвыкли от матери лишь потому, что отец всё время напоминал им: “а вот наша мама то-то и сё-то”.
Марье случалось приезжать раньше, чем обычно. Но она уже стала робеть, стеснялась вторгаться в налаженный Романовым ритм. То и дело спрашивала, можно ли это – по каждой мелочи, чтобы не раздражать его, если сделает что-то не так.
Она балдела, наблюдая, как вышколенные ребятишки живут строго по часам. Да, факт был налицо: отец справлялся со своими наследниками очень хорошо! И Марья стала комплексовать: она бы точно так не смогла.
Однажды он попросил её побыть с детками, а сам уехал на форс-мажор. Вернулся и нашёл жену крепко спящей в цветах, с книжкой в откинутой руке. Он усмехнулся, пошёл к бору, громко свистнул, и через пару минут алабаи пригнали ему детей.
Романов сел на декоративный пень, чада подбежали к нему наперегонки с собаками, и он расцеловал их смеющиеся замурзанные мордашки. Марья проснулась от шума и смущённо извинилась:
– Святик, солнышко, не сердись, пожалуйста. Что-то меня сморило. Всё в порядке?
В тот вечер они расположились каждый на своём диване друг против друга, как это не делали уже давно. Дети спали. Зая ушла.
Марья, угнездившись на думочках поудобнее, спросила как бы между прочим, получил ли Романов на почту сценарий фильма. Времени прошло – ой-ё-ёй, режиссёр уже на стены лезет. Отснята большая часть материала, там ждут ответа по Марье.
– Да видел я, видел этот манускрипт.
– Прочесть получилось?
– А где ты время найдёшь на съёмки? За счёт сна? Надорваться хочешь? Я ведь переживаю за тебя.
– Значит, не прочитал.
– Прочитал!
– И?
– Что и? В общем, вроде ничего.
– И молчал?
– Во-первых, там есть пару сцен, которые мне не нравятся. Во-вторых, дети тебя уже забыли!
Марья потянулась, как кошка на солнцепёке. Романов насторожился. Ага, сейчас включит чары. Ну давай, жёнушка, соблазняй, давно пора!
Но она сунула ноги в тапки и отправилась на кухню. Он догадался: заедать стресс! Романов подождал немного, но ничего не происходило. Пошёл туда. Марья сидела за столом и смотрела в окно. И ничего не ела.
Он постоял над ней, нависая. Всё, приплыли? Они уже чужие? Тронул её за плечо. Она не шевельнулась. Он сдался.
– Тебе очень хочется в этот фильм?
– Там есть воспитательный посыл для молодёжи, для общества!
– Но в стране тысячи молодых профессиональных актрис. Чего он в тебя вцепился-то? Да ещё и сам необстрелянный воробей, этот режиссёр.
– Но ведь у всех что-то когда-то бывает в первый раз.
Она вдруг засмеялась каким-то своим мыслям. Потом перевела взгляд из ниоткуда и впилась глазами в него. Романов аж вздрогнул. Свет настенного бра падал на её лицо, и он ясно разглядел эти фиалковые очи. Радужки вспыхивали, мерцали, переливались! Но не было в них ни упрёка, ни мольбы, ни возмущения. Марья встала и без объяснений ушла.
Романов сперва не понял, что это было. Послушная жена ждёт от него отмашку, режиссёр сходит с ума от его молчания, а в нём всё протестует против этого прожекта. А всё потому, что он изводит себя ревностью, крепко увязанной с неизвестностью. И ревнует её даже не к мужикам, а к делам, в которых нет места ему, Романову, из-за которых она забывает его и которые высасывают из неё все силы.
Он опять вернулся к размышлениям о бабах во власти. Теперь она командует массами и не может выйти из этой роли дома, как он и предрекал. У баб переключатель не работает!
Ну почему Марья, вся из себя тонкая, участливая и ясновидящая для остального населения страны, становится непробиваемой и чёрствой с ним? Забывает, что он тоже живой человек и ждёт от неё тепла, понимания, женственности. Что он дико соскучился по ней.
Вот проявила бы она покорность, глядишь, и он смягчился бы и пересмотрел болезненный вопрос с фильмом. Но нет же, она ведёт себя с ним себя как начальница с подчинённым. А ведь сила женщины – в гибкости и текучести. А Марья со всеми – журчащий ручеёк, а с ним – глыба гранита.
Он поймал её уже выходившую из дому. Загнал обратно, запер дверь и ключ опустил к себе в карман шорт.
– Побить тебя, что ли, Маруня? Пойдём в спальню и решим там все наши вопросы. Вот куда ты намылилась?
– Дай хоть такси отменю, – сказала она треснутым голосом.
Он повёл её за собой, она упёрлась. Тогда он потащил её по лестнице волоком. Она цеплялась за перила, он отрывал её пальцы и продолжал втаскивать наверх. Бросил на кровать, закрыл на ключ дверь. Сел на край постели и, обхватив голову руками, стал раскачиваться. Потом принялся как можно мягче ей выговаривать:
– Вот зачем ты всё усложняешь? Какое злодейство я совершил, что ты собралась в ночь-полночь бежать из дому? От мужа и детей! Ты переутомилась, мать! Или ты меня разлюбила? Одуреть с тобой можно, Марья. Давай поговорим по-семейному.
Глянул на неё. Она спала. Он погасил свет и прилёг рядом. Утром проснулся от того, что её рука тихонько обшаривала его в поисках ключей.
– Я их потерял, – сказал он ей на ухо. – Но взамен у меня есть для тебя кое-что получше.
– И что?
– Догадайся.
– Вообще без вариантов.
– Раз-ре-ше-ни-е!
– Ты даёшь согласие на моё участие в съёмках фильма?
– Ага! А ты что подумала?
– Свят, любимый! Да, кое о чём подумала!
– И совершенно правильно подумала. Иди ко мне!
В тот день он уже никуда её не отпустил. Ему полагалась награда за безупречное, честное служение семье ради карьеры жены, и он эту награду себе вытребовал.
Марья позвонила своим замам и помощникам, велела перетасовать все её встречи и распределить их между собой. Ну или перепоручить надёжным сотрудникам.
Когда вечером они опять остались вдвоём и, крепко обнявшись, уселись на диван, он спросил:
– Ты уже успокоилась, мать?
– Вполне. Спасибо тебе, любимый, за понимание. Я попробую объяснить своё состояние и поведение.
– Давай.
– Пойми, я вдруг почувствовала себя ненужной. Тебе и детям. Увидела, что ты отлично заменил меня собой и не оставил мне щели, чтобы к вам протиснуться. Но это я сама себя от вас отгородила своими министерскими замашками. И ты меня поучил! И даже не показал глазами на ремень на гвозде! Ты лучший в мире отец нашим детям и, кажется, немножко мне… Я ведь – безотцовщина. Боже, откуда в тебе столько терпения? Другой бы уже давно отметелил никчёмную жену! А ты возишься со мной как с великовозрастной деткой и обуздываешь свою мужскую гордость.
– Как же я люблю такие моменты! Мне приятно выслушивать такие оценки! Но я тоже хорош! Законопатил для тебя все входы-выходы в семью.
– Твоей вины нет.
– Есть! Просто время летит, тебя нет, и мы отдаляемся. Мысли всякие лезут: где ты, с кем? Мужчины так устроены, они должны ощупывать женщину глазами, руками, осязать и обонять её. А тебя обоняют и рассматривают все, кто ни попадя, кроме меня. Рядом с тобой постоянно трутся смазливые юнцы, а мужу достаётся только сонная тетеря.
– Да ну тебя!
– Ну меня?! Давай, взнуздывай и дальше! Но придёт и мой день! И я припомню тебе все твои выкрутасы!
– Я сама тебе открытым текстом сказала, что скоро придёт твой день!
– И мы поменяемся местами? Я буду верховодить, а ты заниматься домом?
– Да.
– Кто это решил?
– Бог.
– А кто займёт твоё место?
– Может, Петька. Мои помощницы уже вводят его в курс дела. Натаскивают.
– У тебя в аппарате есть женщины?
– Девушки. Специально, чтобы ты не ревновал. Это закадычные сестры Дуся и Тася. Вот только как бы они не устроили дуэль из-за Петьки! Уж больно красивым он стал!
– Сколько будут длиться съёмки?
– Пару-тройку месяцев.
– И муж опять будет на голодном пайке?
– Съёмки конкретно с моим участием режиссёр максимально ужмёт. Все сцены без меня уже отсняты. И я буду каждый вечер приезжать домой к моему бесценному, безупречному, ненаглядному Романову!
И ему сразу похорошело. Дышать стало легко и радостно.
– Что ж, появился свет в конце туннеля. Хоть какая-то определённость.
Они улеглись, обнялись. Марья стала купать своё лицо в тёплой золотистой шёрстке на его груди, покусывать его ухо, жмакать пальцами его тугую спину. Он аж застонал.
– Святик, я плохая, а ты хороший. Но я исправлюсь.
– Не наговаривай на себя, дурочка моя. Может быть, всё как раз идёт как надо! Я должен был получить опыт смотрителя домашнего зверинца! Наши милые детишки многому меня научили! А тебе, именно тебе, дорогая, уготовано было долбануть молотком по бюрократической гидре! Потому что только такая безбашенная, бесстрашная, смерти не боящаяся пришелица и осмелилась это сделать! Теперь, когда пошли трещины и осыпалась заплесневевшая штукатурка, процесс уже ничем не остановить. Ты расчистила дорогу другим.
– Тебе!
– Не стращай меня. Мне туда не надо!
– Больше некому!
– Это тебе Королёв нашептал?
– Это написано у тебя на лбу!
– Что написано?
– Слово из четырёх букв.
– Осёл?
Она хихикнула и поскребла ему подбородок.
– Лось?
– Нет и нет.
– А что?
– Царь.
– Чего-о-о?
Марья засмеялась и откинулась на подушки.
– Святик, ты мой царь! Ты мой властелин! Я тебя люблю.
– Так-то лучше.
В ту ночь жаром своих душ и тел они разом обнулили все накопившиеся обиды и непонятки.
Продолжение следует.
Подпишись – и жизнь засияет новыми красками!
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская