Кукушки. Глава 12
Весть о том, что в доме вековухи поселился бывший отец Иоанн быстро разошлась по деревне, но как это бывает в жизни Любава узнала об этом последней.
Новость принесла свекруха, ходившая к Пелагее за отваром от больных ног. С горящими глазами от разрывающих её новостей, она, запыхавшись, докладывала их мужу и поэтому не заметила, как изменилась в лице невестка, подшивающая для старшей невестки сарафан.
-Страхолюдина-то наша теперича при мужике загордилась шибко, особо меня не приветила, за стол не посадила и быстро, сунув в руки навар, выпроводила. И куда Осип смотрит? Видное ли дело, когда одинокая баба за просто так с мужиком живёт? Грех, это, великий! –громко шептала она, брызгая от спешки на Перфилия слюной.
-Не тарахти, как сорока, - с досадой остановил её муж, -Трофим и Осип абы как ничего делают и малейшее событие без их догляда не проходит. Что сама Пелагея говорит-то? Спрашивала её о постояльце?
-А ничего! Крынку в руки сунула молча и отворот-поворот, мол некогда мне с тобой лясы точить! А тот-то на скамье лежит, дерюжкой прикрытый!
-Ты, баба, что видала, забудь! -сурово осадил жену Перфилий, -не наше это дело, не хватало ещё со сватами поругаться. Живет и пускай живет себе, человечишко!
-Но как же так! –возмутилась Авдотья.
-А, ну, цыц! –Перфилий так взглянул на жену, что у той мгновенно пропало всякое желание спорить. Увлеченные беседой они вовсе и не заметили, как до боли сжала Любава свою руку оставляя синяк на белой коже. В голове взволнованной девушки рождался план, как увидеться ей с Феофаном и выяснить почему любимый не приехал на ярмарку, чтобы сделать её своей невестой.
Прошло три месяца. В Кокушках нежилась весна, терпко пахло оттаявшей землёю на просохших пригорках выпустила желтые листочки мать и мачеха, птицы усиленно строили гнезда, а мужики готовились к посевной. Начинался новый трудовой год, который по всем предметам должен был быть плодородным, Рождество в этом году выпало на понедельник, а это значит, что лето будет теплым и богатым на грибы и ягоды.
Тихо и спокойно в избе Логиновых, всё по чину и порядку, правда Трофим всё к смерти готовится, поджидает да та нейдет за ним, видать не заслужил пока, от того и мается. Душит старика тревога за внучку, боится, как бы не случилось чего, Феофан уж окостылился немного, ужо на улицу выползает, греет косточки на весеннем солнышке. Докладывал Осип, что ведет себя он ниже травы, тише воды, службы пока не посещает, дескать больные ноги мешают. И не возразишь ничего, коли сами, по малодушию изнахратили парня. Одна надежда, приживётся при Пелагее, да образумится.
Вздыхает Трофим, сидя на завалинке. Не удержалась душа, на весенней воздух захотела, вот и вытащили внуки деда на улицу. Рядом Агафья притулилась, нет больше силы в бабоньке, иссохла, как лужа на жарком солнце, а велика ли в годах? Лишения и тяжелый труд согнул раньше времени её пальцы, искрючил фаланги, никакая работа больше в них не держится.
Многое пережили они вместе и долгий путь в Кокушки и смерть от голода детей, имена которых тяжким грузом на сердце лежат и думы про тех, кто сгинул безотрадно в геенне огненной. Материнскому сердцу все дети одинаково дороги, как пальцы на руке, отыми один и всё тело болит.
-Как там Любава наша? –тихо говорит Агафья, глядя на то, как Осип с сыновьями возятся с телегами во дворе, -изболелося сердце за кровиночку нашу, Авдотья совсем озверела, Любава цельными днями робит без продоху. Маремея с супругом всю зиму по вечеринкам шаталися, а наша ласточка и носа из избы не кажет. Только на службе и вижу её, двумя словами перекинуся и ладно.
Авдотья, словно цепная собака налетает, слово молвить не даёт! Разве ж такой судьбы я дитёнку своему желала? Савин уважения не высказывает, индюк спесивый, мимо идёт головы не склонит.
А ещё говорят в народе, что Любава порченная, раз дитя зачать не могут, вон подружки её на сносях все, а наша всё как кувшин порожний. Хотя что тут бабу винить, коли мужик в кувшин и не ложит ничего. Шепнула мне Любава, что у молодого с этим делом неважно, а ведь винят во всю внучку нашу!
- Вам, бабам только языком полоскать, сладится всё у молодых, слюбится. Накажу Осипу, чтобы Любаву в гости позвал, наговоритесь пуще охоты, а коли Авдотья препятствия чинить вздумает, он язык-то ей живо укоротит, на хлеб-воду посадит! –сердито буркнул Трофим и тут же переключился на внуков:
-Кто ж так-дегтем-то мажет или вы на ярморке купили его? Вот встанет телега посреди дороги, с вас спрошу! –пригрозил он издалека. Усмехаются внуки, сами уже мужики, но лики свои отворачивают, чтобы дед не приметил, по-прежнему тяжел кулак Трофима, а то и бадагом вдоль хребта протянет, не всякий выдержит. Хорошо на улице. Воробьи в лужах купаются, солнышко пригревает, грех не радоваться.
Авдотья и впрямь осатанела, Любава и шагу не смела шагнуть без её разрешения. А ещё постоянные попреки, да осмотры. В баню с невесткой ходит и всё смотрит, не разделались ли баба в боках?
-Видать порченная попалась ни толку с неё ни приплоду не будет. Вчерась попросила золу с загнётки убрать, так рассыпала всё по полу! За что не возьмется, всё мимо рук! –торощилась она, жалуясь на Любаву мужу.
Прикормленный невестиными пирогами да булками Перфилий отмалчивался пока что, кислый и твердый хлеб жены ему уже поперек горла был. Да и не дело это в бабские разборки соваться.
Авдотья уже и не знала, к чему прицепиться, Маремею от дома отвадила, да и в родной дом не пускала, пока наставник не прикрикнул и велел Любаве быть у Логиновых в самое ближайшее время. Осипа ослушаться нельзя, погонит из общины, всего лишишься, вот и пришлось сварливой бабе язык прикусить и нехотя отпустить невестку к родне. Но не одну, а с Савином, неча замужней бабе одной по гостям болтаться.
НевеликО время прошло, а в доме будто всё чужим стало. Осмотрелась Любава вокруг, словно в чужую избу взошла, это в ней обида на деда жила. Да разве ж можно на родного человека долго обиду хранить? Никак нельзя! Подбежала, обняла исхудалое тело, слезами обмочила нательную рубаху с крестом.
-Полно, полно внучка слезами меня поливать, -тихо сказал Трофим, сидевший у печи -не помер ещё, рано. Хорошо, что пришла, обскучались мы по тебе. Слаб я стал, на службу не хожу, так и не видел тебя давно. Присядь, расскажи, как живёшь-можешь, а ты Савин, ступай во двор, там мужики подковы лошадям меняют, подсоби,-приказал он её мужу.
-Мать не велела Любаву одну оставлять, -буркнул тот в ответ сердито, с лавки, напротив, на которой он сидел, поджав губы и недовольно хмурясь.
-Ты что-же, суч*ныш, станешь мне зубы скалить? –от тихого голоса Трофима даже у Любавы мурашки по телу пошли, сразу вспомнила как он раньше один против толпы шёл и отступала толпа.
-Я тебе зубы эти живо повыдираю, -продолжил он, -в моём доме будет так, как я сказал! -рыкнул Трофим и Савина, как ветром сдуло.
-Рассказывай, внучка, без утайки, -с улыбкой сказал он ей. Да разве ж выразишь словами свою боль? Глядя на деда Любава вдруг увидела каким от стал небольшим, худым и старым и внезапно жалость и любовь затопили её сердце, она снова обняла Трофима и прошептала:
-Всё хорошо, дедушка, правда хорошо! И принялась болтать, рассказывая выдуманные небылицы о том, как хорошо к ней относятся Костоламовы, как любит её свекровь и обожает любимый муж.
Трофим улыбался, качал ей в ответ, делая вид, что верит, но весь жизненный опыт его говорил, что внучка несчастна и только он виноват в этом. Уставший от переживаний и эмоций он быстро запросился обратно на печь, а Агафья, не утерпев утащила внучку в пригон, чтобы там допытаться правды.
-Ты вот что, внученька, послушай меня старую, терпи, родная, терпи, покуда сил твоих хватит, обух плетью не перешибешь, свекровь не переспоришь. Как в свой дом уйдёте, там уж хозяйкой станешь, глядишь и перемелется всё, невечная она, Авдотья, смертная, как и мы.
А пока молись, внучка, молись и помни, по заслугам нашим и награда, авось и наладится всё. И я за тебя молиться стану, - сказала она выслушав обиды гостьи.
Что могла ещё сказать Агафья, выросшая и с молоком матери впитавшая простые жизненные истины: жена должна угождать Богу и мужу. Мужчина - главный в семье, ему ответ держать перед людьми и Богом за всех членов семьи.
Он несёт ответственность за порядок в доме, благополучие тех, кто находится под его крышей. Жена присматривает за детьми, занимается домашними делами, не отвлекаясь на сплетни и пустую болтовню. Она словно нитка за иголкой, куда та, туда и она.
-Всё понимаю, бабушка, -ответила ей внучка, -ты лучше вот что мне скажи, -приблизила она лицо к уху Агафьи и зашептала на ухо свою просьбу. Хоть и удивилась та, но виду не подала, приласкала внучку, обняла, вернулись они в избу, где ждал их нетерпеливый Савин, недовольный их отлучкой.
Только бровью повёл, Любава тут же собралась и вслед за ним пошла, попрощавшись с родными. Перекрестила её вслед бабушка и залилась на скамье слезами, теперь только на службе в молельном доме и увидятся.
Не спалось этой ночью Любаве, всё думала, как жить дальше и как увидится с Феофаном. План давно был, осталось его только осуществить. Через несколько дней приставила её свекровь к обеду. Дело нехитрое, каши в печи наварить, да щи сготовить, вот Любава и сыпанула щедрой рукой заветные травки, выданные ей бабушкой, в варево.
В полдень отобедала со всеми, а потом, в пригоне опорожнила желудок, чтобы зелье на неё не подействовало. К утро вся семья, от мала до велика слегла с животом, только дверь успевала хлопать, как бегали домочадцы по нужде. Привычные средства, как дубовая кора не помогали и Любава, как единственная, которую не скрутило, была отправлена Авдотьей к вековухе за лекарством от недуга.
Бежала она по улице так, что дыхания не хватало, сердце молотило в груди, бубенцами звенело в голове. Сама не заметила, как оказалась у дома Пелагеи и проскочила сквозь темные сени, рванула дверь и чуть согнувшись ворвалась в избу. Хозяйка, с рукоделием в руках сидела у мутного оконца, Феофан, спустив голые ноги на пол, что-то мастерил у окна. С изумлением уставились они на гостью, которая и слова не могла сказать.
-Ты по делу, Любава или мимо шла? –спросила её Пелагея, откладывая в сторону шитьё и вставая, выпрямляясь во весь свой немаленький рост.
-Говори быстрее чего надобно, -сказала она гостье и добавила, -недосуг мне с тобой лясы точить.
-Дроботуха у нас приключилася, вся семья мается, Авдотья за снадобьем послала, дубовая кора не помогает, -протараторила она, быстро рассматривая Феофана. Был он изрядно худ, зарос волосами, на впалой груди-крест, а чуть ниже –культяпки, в белых тряпочках.
-Стой тут! –приказала хозяйка, поспешая в амбар, где в отдельном ларе хранила необходимое. Как только вышла, уставились двое друг на друга, слова вымолвить не могут. Быстро дышит Любава, поднимается в такт дыхания высокая грудь, разалелась от бега и волнения, краше прежнего стала. Смотрит Феофан и глаз отвести не может. Первой не выдержала Любава, ревность и злость развязали ей язык:
-Как поживаете Феофан Терентьевич, как здоровьице ваше?
-Жив, -коротко ответил тот, нехотя отводя от неё взгляд. -Не сказать, что здоров, но и на том спасибо.
-Видать слаще вековуха-то, раз с ней почивать изволите! Что ж сразу не обмолвились, что не по нраву я вам, что встречи наши и речи ваши обманными были? –с обидой спросила Любава.
-Да ты в своём ли уме? –удивился тот, -я на перевершивание решился, чтобы взамуж тебя взять! Не успел только, ты вперед меня выпорхнула, видать невтерпеж было!
-Так я ж думала, что ты ушёл из Кокушек, раз на ярморку не явился, вера твоя сильнее любви нашей оказалась!
-К деду я твоёму пошёл, чтобы епитимью выполнить и перевершиться, опосля хотел сватов к тебе засылать. Осип пообещал, что дождёшься ты меня.
-Это что же получается, дед с дядькой обманули меня? Знали, что ты в потаенной избе и молчали? -воскликнула Любава.
-Выходит, что так,-глухо ответил Феофан, -разошлись наши пути-дороженьки, дальше каждый по своей пойдет, -добавил он. Молчание повисло в избе, да и что тут скажешь, когда всё предрешено и исправить ничего нельзя. Вернувшаяся Пелагея ничего не заметила, сунула Любаве тряпицу со снадобьем и выпроводила вон. Та шла обратно, ничего не видя и не слыша вокруг, словно черная тьма враз накрыла солнышко и высосала из неё всю радость.