Кукушки. Глава 11
Хоть и строго держали внучку Трофим и Агафья, но всё же любили её, жалели, давая возможность поспать подольше утром и не наваливали на девушку работы сверх меры.
У свекровушки-змеиной головушки не забалуешь. Молодой муж ещё прохлаждается, а Любава на ногах, скотину обиходь, печь затопи, еды наготовь. И по всюду за ней глаза да глазоньки, Авдотья хвостом ходит, присматривает. Как нежили Любаву в семье, так и Савину вся любовь родительская досталась. А тот после свадьбы крылья расправил да жену понукать вздумал, что не по его, мигом брови лохматые у переносицы сойдутся, бороденка плешивая затрясется, словно и не мужик перед нею, а бабка старая торощится.
Семья у Костоламовых большая, шестнадцать человек в большом пятистенке, все умещаются. Во дворе ещё изба имеется и третью для Савина и Любавы строить решили, в сенях два чулана забитых едой, погреб, на огороде под хлеб амбар, сарай, конюшня со стойлами и два хлева.
Хорошо живут Костоламовы: родители Савина, старшие сыновья с семьями, старый, слепой дед, доживающий свой век на печи, и молодые, которым выделили уголок возле неё.
Только приступит молодой муж с ласками, как дед голос с печи подаёт, слепой, слепой, а слышит хорошо. Ненавидела мужа в те минуты Любава, не приносили радости ей плотские утехи. Маремея, при встрече радостью делится, а ей и рассказать нечего, как с утра встала, так и не присела до самого вечера.
И что интересно, свекровь словно и забыла, как сама в девках ходила, всё понужает и понужает невестку. Одна радость в отчий дом на минутку забежать, с родными повидаться. Не рассказывала Любава им, как тяжело живется ей в чужом доме, не поймут, испокон веков так жили и ещё столько же жить будут. Да и Трофим не поддержал её набеги:
-Взамуж вышла? Неча к нам бегать! У тебя теперича своя семья имеется, ею и занимайся! –прикрикнул он на внучку, когда она, улучив минутку, прибежала в родной дом.
-Трофимушка, ты бы помягче, всё же внучка она нам, а не безродная собачонка, -пыталась возразить ему жена.
-Не хватало ещё, чтобы Костоламовы вернули нам её, как непригодную! –бушевал Трофим, про себя жалея Любаву, знал он как тяжело живется в чужом доме, но не мог поступить иначе, как глава большой семьи свято блюдил за общинными правилами. Замужняя дочь-отрезанный ломоть. Это сын остается при отце, ему род продолжать, а девки что ж? Их удел дитёв рожать, да дом содержать. Сделай он пособление для внучки, враз всё нарушится, полетит к черту в тар-та-ра ры, поэтому только так, строго и принудительно.
-Что застыла, как корова нетельная, -окриком вернула к жизни задумавшуюся Любаву свекровь, -хлеб пора из печи доставать, не то угольки одни останутся! И чему тебя только бабка учила? За что не возьмешься, всё из рук вон плохо!
-Хорошо, матушка, -покорно ответила ей женщина, чувствуя, как внутри всё клокочет от злости. Да её сдобу в Шорохово возили на ярмарку, пышки и калачи в мгновение ока расхватывали, глазом моргнуть не успеешь, да и новоиспеченный муж с братьями и отцом от Авдотьевого хлебушка носы воротят и только её едят! А тут как не стараешься, всё неладно! Она молча отошла к печи и отвернувшись от собеседницы спиной, показала язык устью печи, чтобы хоть так отомстить нелюбимой свекрови.
Последние дни епитимьи он помнил с трудом, перед глазами мелькали черные мушки, но он упорно твердил молитвы, которые вскоре придётся ему произносить в молельном доме. Ноги опухли и стали багрово-красными, но Феофан терпел, шепча знакомые слова. За ним пришёл сам Осип, молча осмотрел ноги, покачал головой:
-Видать шибко Любаву любишь, раз с честью выдержал испытание, дело за малым осталось, пройти обряд перевёршивания и готово.
-Может для начала ноги подлечить мне? Ступить не можно от боли, -смиренно спросил Феофан, но Осип только махнул рукой:
-Обряд излечит, вера она знаешь ли и мёртвого из могилы поднимет. Готовься, завтра и начнём, - сказал он, вышагивая из избы, -сёдня без запора ночуй, всё равно на таких ногах далеко не убежишь, -Осип, пригнувшись, толкнул рукой дверь и замер на пороге.
-А Любава что-же? –спросил его Феофан, но ответа не дождался, наместник, колюче на него взглянув, ушёл прочь. Мужчина кулем обвалился на холодные нары, мысленно утешая себя, что скоро всё закончится.
Утром, пораньше, явился Осип, при нём два мужика и баба, помогли Феофану надеть белую рубаху на голое тело и дошагать до реки, где излажены две проруби, а меж ними длинная дерюжка, уходящая под воду в одной полынье и появлявшаяся наружу в другой.
Перед началом таинства наставник установил крестообразно по краям купелей восемь свещей и с молитвами и каждением обошел каждую. Феофан знал, что его ждёт, держась за дерюжку он должен был нырнуть в первую прорубь и проплыв подо льдом вынырнуть во второй и так три раза. Только полностью погрузившись с головой, трижды, в чистую воду можно считать, что человек перевершился, прошёл крещение.
Пришедшие с Осипом люди помогли Феофану, чьи ноги совсем не шли, доползти до полыньи, жгучий холод опалил его тело, с трудом, ничего не видя в мутной воде, почти у самого дна, держась за дерюжку он проплыл ко второй полынье. Ему помогли подняться из воды и он, оставляя кровавые следы на льду упорно полз к первой, чтобы нырнуть второй раз, а затем третий. Стуча зубами, поддерживаемый с двух сторон незнакомыми мужиками он, выпрямив спину гордо смотрел на наставника.
Ему помогли надеть сухую крестильную рубашку, подпоясали, этот наряд он не должен снимать в течение восьми дней, и нательный крест. Отныне, нательный крест он должен всегда носить на своём теле, снимая его только перед мытьём в бане, которая традиционно считалась в Кокушках нечистым, «поганым» местом.
Крест был длинном гайтане (плетёной нити) и располагался на груди таким образом, чтобы можно было, не снимая его, взять в руки и осенить себя крестным знамением. Дрожащими от холода двумя перстами он прикоснулся ко лбу, далее приложил пальцы к животу, затем поднес руку к правому плечу и сделал движение рукой к левому. Это было последнее, что помнил Феофан, изможденное тело, трижды побывавшее в ледяной воде, не выдержало и он, больно ударившись головой, упал на лед.
Очнулся в полутемной избе, на широкой скамье, укрытый сверху овечьей шкурой, которая нестерпимо пахла чем-то кислым, вызывающим тошноту. Горело несколько лучин, вставленных в светенцы, под ними стояли крынки с водой, для предотвращения пожара от падающих угольков. В доме пахло сдобой и его живот сорок дней принимавший только хлеб и воду предательски заурчал. Он поглубже вдохнул, чтобы унять это бурчание и прислушался к тихим голосам, доносившийся от стола.
-Ты, Осип ври да не завирайся! –сурово говорил Трофим, отчитывающий старшего сына, -мне люди всё доложили! Ты почто новообращенного таким испытаниям подвергнул? Разве ж дело с такими ногами крестить человека? Али мы нелюди какие?
-Да шо ему тятя заделается? Жидок телом оказался, да и душонка хлиповата, не наших кровей.
-Этак ты всех к нам приходящих людишек распугаешь! В Кокушках сколько толков? То-то и оно! Братец твой единоутробный Родион свою общину организовал, всех без перевёршивания принимает, тянутся к нему людишки-то, а к нам не идут! Немудрено, конечно, когда ты им такие испытания устраиваешь! Ты, Осип, должен им как родной отец быть! А родной тятя, что? Правильно! Душой за своё дитя болеет, и все, тогда как единый кулак, крепкий, могутный!
-Так я, тятя, только и для него такое перевершивание придумал, так как он при сане был, да и от Любавы отвадить хотел, -заоправдывался сын.
-Что уж теперь, она бабой стала, пусть муж охраняет, а энтова ты поутру в дом Пелагеи отвези, пусть ноги его посмотрит, да обряды наши перескажет. Пущай там пока поживет! Чую я, хлебнем мы с ним ещё горя! –услышал напоследок Феофан, проваливаясь в мутную зябь, вызванную болью в ногах.
Сколько находился он в этой зяби одному богу известно, слышал лишь издалека ласковый голос, да чувствовал, как льется холодная вода в иссушенное жаждой горло. Очнулся днем, когда зимнее солнце заглянуло сквозь небольшие окошки, затянутые бычьей пленкой, прогулялось по щербатым полам, погладило его теплыми ладошками по лицу.
Он лежал на лавке, под головой подушка, набитая пухом, укрыт сверху чистой дерюжкой. В избе тепло, светло, полосатый кот песню свою на печи выводит, тарахтит, словно улей. С трудом приподнявшись он осмотрелся вокруг. В отличие от других, многосемейных изб, где ребятишки скутся по полу, валяются на полатях, где старики и старухи сидят на печи, согревая свои старые кости, тут стояла тишина. Кроме их с котом, теленка у печи, курей в корзинках под скамьями, никого не было.
Голова Феофана сильно кружилась, но поднатужившись он сел, откинув дерюжку с ног. Лежал он, как есть, в белой исподней рубахе и лишь крест на его впалой груди напоминал о последних событиях. Он посмотрел вниз и судорожно вздохнул, пытаясь справиться с сердцебиением, ноги приобрели нормальный вид, вот только вместо пальцев виднелись белые тряпочки.
Он нагнулся, в голове зашумело и развязал тряпицу на правой ноге, пальцев на привычном месте не было, стопа оканчивалась культяпкой из которой слабо сочилась сукровица. Тяжело дыша он сбросил тряпку со второй ноги, та же картина. Феофан часто –часто задышал, стараясь справиться со своим дыханием, но это мало помогло, он стал калекой. Из тех, кто побирается возле храмов и просит милостыню Христа ради.
В суровой деревенской жизни он обречён, исполнять работу он не сможет, содержать семью тоже. Зачем Любава калека? Любава! Пронеслось в его голове, и он четко вспомнил слова Трофима: «Что уж теперь, она бабой стала, пусть муж охраняет» …Выходит она взамуж вышла? А как же он? Выходит, обманули его Осип и Трофим и перевёршивание это зряшное дело?
Входная дверь открылась и согнувшись в избу, в клубах морозного воздуха, вошла женщина. Распрямившись, она оказалась несуразно высокой, с широкими, мужицкими плечами и мозолистыми большими ладонями. Маленькие глазки, словно изюм вдавленный в тесто, нелепо смотрелись на её круглом, некрасивом лице с большим носом, которое украшала лишь теплая, кроткая улыбка, плохо гармонирующая со всем остальным, что успел рассмотреть Феофан, пока она снимала с себя верхнюю одежду.
-Очнулся, касатик, - заговорила с ним хозяйка дома, и его поразил её нежный, переливчатый голос.
-А ты лежи, лежи, рано тебе ещё вставать думаю до весны таскаться будешь, уж очень ты слаб, -говорила она, собирая нехитрое угощение на стол.
-Наместник наш тебя ко мне на постой определил, временно, пока ты сил наберешься, зовут меня Пелагея, люди Палашкой кличут, ты уж выбирай, какое имя тебе сподручнее будет.
-Ноги вы мне лечили? –хрипло спросил Феофан, наблюдая за хозяйкой.
-Я, а кто же ещё? –удивилась та, -в нашем толке только я и умею врачевать.
-Почему к тебе? Ты одинокая, разве ж можно подобное допустить? Чужих мужика и бабу в одной избе селить?
-Вековуха я, батюшка, да ты и сам на меня посмотри, кто ж на такую красоту позарится? Если бы не мои умения давно бы выгнали из Кокушек, а так все идут, когда приспичит. То дитя заболеет, то баба какая родовой горячкой обзаведётся. А ты вот похлёбочки поешь, милай токмо из печи достала, тепленькая. Пелагея подала гостю деревянную чашку и ложку, но он был настолько слаб, что руки не держали поданное.
-А то ничего главное жив, а силёнок накопишь, -ласково сказала вековуха, присаживаясь поде него на чурбачке и кормя с ложки как маленького. Феофан осилил пару ложек и тут же уснул, а хозяйка обмыла его ноги и перевязала их чистыми тряпками.
Пелагея, как и Феофан была в Кокушках пришлой, появилась здесь, когда деревня уже разрослась, обзавелась улицами и жителями. Была она на тот момент совсем юной и пришла с группой беглецов, которые добирались сюда несколько месяцев по степям, лесам и болотам.
Никто в деревне не знал истории её жизни и поначалу она так и жила вместе с пришлыми, но позже, когда открылся в ней дар врачевания, Трофим с сыновьями построил для неё отдельную избу, где и жила она в гордом одиночестве.
Вековуху боялись, испытывая первобытный страх перед её умением поднимать, казалось бы, мертвого человека на ноги. Знала она травы, делала настои и сращивала сломанные кости. Женщина была откровенно некрасива и мало походила на ладных кокушенок. Никто, за время жизни её в деревне, не обзарился на такую красоту, видать по судьбе ей было написано жить одной.
Друзья ваши реакции на написанное делают меня счастливой!