Отъезд компании был назначен на утро 31-го, и 30-го декабря Наташа вышла на свою последнюю в этом году рабочую смену. Наталья работала медсестрой в одном из отделений огромной городской больницы. Свою работу, сложную, тяжелую, часто грязную и не всегда благодарную, она тем не менее искренне любила. Исполняла профессионально и неравнодушно. За это ее любили пациенты и очень уважали врачи. В отделение она пришла почти четыре года назад, сразу после медицинского училища, ни разу не меняла место работы и считалась почти старожилом.
Как всегда, начало рабочего дня состояло из приветствий, дружеских кивков, поспешного переодевания в форму и выслушивания на ходу последних сплетен больницы. Но сегодня к обычным словам обязательно прибавлялись традиционные поздравления с наступающим. Лица у всех были особенно радостные, а на макушке у заместителя заведующего отделением, вообще-то очень серьезного и всегда сосредоточенного человека, вдруг совершенно неожиданно обнаружились веселые, прыгающие на пружинках блестящие снежинки. Видимо, новогоднее настроение добралось и до самых ответственных работников их учреждения.
Наталья с удовольствием вспоминала о спрятанном до поры до времени пакете с небольшими сувенирами, которые она подготовила для девочек медсестер и санитарок, работающих в отделении. На обеденном перерыве они по традиции поздравляли друг друга, радуя мелкими, но приятными подарками. А потом наступит вечер, она сдаст пост и побежит домой собирать сумку, и обязательно еще раз померит свой восхитительный лыжный костюм, в котором она просто не может не понравиться Станиславу.
— Малинина, когда закончите, зайдите ко мне в кабинет, — в дверь палаты, где Наталья ставила капельницу, весело перекидываясь словами с лежащим на кровати пациентом, заглянула старшая медицинская сестра. — Вот что, Наталья, — женщина сидела за столом, опустив голову и быстро что-то писала. — Вы же знаете график работы на выходные дни?
— Да, Ольга Федоровна, конечно, знаю, — кивнула Наталья. —Моя рабочая смена 4 января. Я, разумеется, буду на работе, как и положено.
— Вот-вот, именно об этом я и хотела с вами переговорить, —произнесла начальница. —Вот что, у нас тут проблема серьезная назревает. Мишина Ольга не может выйти первого на работу по графику, поэтому я вас меняю. Вы выйдете первого, а она...
— Нет, подождите, Ольга Фёдоровна, но я тоже не могу первого. И вообще, почему именно я... — прервала Наталья Старшую.
Та, явно озадаченная, подняла голову и посмотрела на Наталью. За несколько лет работы у Натальи сложилась репутация совершенно безотказного, неконфликтного сотрудника. И вот сейчас именно эта репутация, похоже, играла с ней злую шутку.
— А почему не вы? — ехидно спросила женщина, быстро пришедшая в себя. — У нас сложилась сложная ситуация. Нужно, чтобы вы вышли на работу 1 января.
—Ольга Фёдоровна, я и так дежурила две новогодние ночи подряд. Вспомните, пожалуйста, — Наталья всё ещё надеялась решить внезапную проблему мирно. — Это же несправедливо.
—А жизнь вообще штука несправедливая, — философски заметила старшая медсестра. —Ты у нас бездетная, не замужняя. Какая тебе разница, где праздновать? Здесь поди даже веселее.
Ольга Фёдоровна была, в принципе, неплохим человеком, а её заслуги, как и заслуженного работника больницы, вообще не вызывали ни у кого никаких сомнений. Но Наталью она, откровенно говоря, почему-то не взлюбила с самого первого дня её появления в отделении. Хотя никаких поводов для этого девушка не давала. Наталья не раз чувствовала на себе эту нелюбовь, например, при не очень справедливом распределении дежурств или нагрузке по палатам. Над Натальей даже дружески подшучивали, иронично называя ее «любимицей начальства». До сих пор эта пристрастность непосредственной руководительницы особо ей не мешала. Но только не в этот раз.
— Я не могу, — упрямо возразила Наташа. — Просто не могу. У меня планы, понимаете? Я завтра уезжаю из города на три дня. Я специально просила дать мне четыре выходных. Первый раз просила за четыре года. Поймите, в конце концов, меня ждут.
— Ну что ж, ждут, переждут. Всех понимать, понималки не хватит. В общем так, Наталья, выходишь первого и точка. А я тебе премию выпишу.
Очевидно, начальница решила оставить за собой последнее слово и закончить неприятный разговор.
—Знаете что, Ольга Федоровна, нет, так не пойдет. Я выхожу на работу четвертого по своему графику, с которым я была заранее ознакомлена.
Наталья изо всех сил держалась, чтобы не сорваться. Как же так, столько подготовки, времени, денег вложено, а главное, столько надежд у нее на эту поездку. И вдруг, здравствуйте, пожалуйста, за нее решают, как ей жить.
—А если некому работать, вот сами и выходите и премию себе выпишите.
Возможно, этого говорить не стоило, но очень уж Наталье стало обидно, что ею вот так просто, как это было уже много раз, затыкают дырку.
— Ах, ты по графику, значит, выйдешь? Четвёртого? — прошипела Ольга Фёдоровна, медленно вставая из-за стола. — Ну так вот, что я тебе тогда скажу, Малинина. Если ты отказываешься от замены, можешь больше вообще на работу не являться. Ты уволена. Собирай свои манатки, и чтобы до конца дня духу твоего в отделении не было.
— То есть? — потрясенно переспросила Наташа. Она никак не предполагала, что разговор повернется таким образом.
— А вот так. Не хочешь войти в наше положение, значит, до свидания, — усмехнулась женщина. — И не вздумай жаловаться. Тут уж мой авторитет будет против твоего. Как думаешь, кто победит? Конечно, я. А вот ты можешь потом работу по специальности в городе и не найти. Слухи-то они, ой, как быстро расходятся.
Вот это было настолько противно и несправедливо, что Наталья не смогла больше найти ни одного подходящего слова. Как всегда, в ее жизни, в таких ситуациях она терялась и предпочитала уступить и отойти в сторону. Пытаясь не пролить закипающие на глазах слезы, она вышла из кабинета старшей сестры и, едва поднимая ноги, потащилась в сестринскую.
— Наташка, ты что, увольняешься? — следом за ней влетела быстрая и от этого, возможно, вечно все роняющая и путающая медсестра Рита. — Мне наша Офия сказала помочь тебе собраться да побыстрее. Это что за ж чушь такая?
Смешным прозвищем Офия медперсонал между собой звал старшую сестру, сокращая ее имя и отчество. Но сейчас Наталье было совсем не смешно.
— Да, я уволена, представляешь? — пробормотала Наташа. —Вот такой новогодний подарок. Ладно, Ритка, пойду я. Не хочу людям праздничное настроение портить.
— Ой, слушай, ну вот она всегда под тебя копала. И чего она взъелась на тебя? У нас, ну, никто понять не может, — затараторила Рита. Может, тебе пожаловаться на нее, а? Ну, несправедливо же. А ты иди к заведующему сразу. А еще лучше прямо к главврачу.
—Ага, а еще лучше сразу к министру здравоохранения, — невесело усмехнулась Наташа. —Подумаю я, Рита. Ладно, давай. С Новым годом тебя. Нашим всем привет передавай. Пока.
Такой горечи Наташа, пожалуй, не испытывала еще никогда. Горе в ее жизни было, когда умер папа. Тогда было ощущение огромной невосполнимой потери. И было очень больно, но это были понятные чувства, и так распорядилась судьба. А тем, что произошло сегодня на работе, распорядилась злобная противная тетка. Она, как злая фея, мгновенно уничтожила праздничное настроение, удовольствие от ожидания нового года. Даже улица, увешанная сверкающими гирляндами, показалась Наташе тусклой и серой. Ехать с таким настроением в поездку? Немыслимо. Да и на какие теперь деньги? Того, что осталось у нее после сборов, покупки подарков родным и друзьям, оплаты жилья, едва должно было хватить до следующей зарплаты. А теперь получается, что следующая зарплата будет неизвестно где. И уж тем более неизвестно когда. Вряд ли за сутки до Нового года ей удастся найти новую работу. Господи, она ведь еще и в долги залезла с этим дурацким лыжным костюмом. Тоже еще роковая лыжница. Наталья невесело рассмеялась. Ну что ж, пожалуй, надо позвонить Ирке и, выслушав ее словесную бурю, отказаться от поездки. Так она, по крайней мере, сэкономит хоть немного денег на дороге и развлечениях, которые предполагалось оплатить на месте.
Как и предполагалось, Ирка не удовольствовалась телефонным разговором, а через час возникла на пороге Натальиной квартиры с лицом разгневанной фурии. Выслушав историю Натальи, она фыркнула и заявила.
— Так, ну, допустим, эту твою старшую жабу из отделения мы приструним, причем без особого труда. Ты заявление, конечно, написала по собственному желанию?
— Ну, естественно.
— Вот дура ты, Наташка. Учу тебя уму-разуму, учу, а толку никакого. Так и будешь размазнёй всю жизнь, прости господи. Ну ладно, этим я займусь после праздников. На работе мы тебя восстановим. А сейчас собирайся.
—Нет, Ириш, — твердо произнесла Наталья. —Я так не могу. Я не поеду. Я уже все решила. Раз так получилось, я съезжу к маме, поздравлю её и пойду работать. Здесь от квартиры мне все равно придется отказаться. Платить-то нечем, вот и поживу дома, на работу устроюсь. Там у нас медсестры в больнице всегда нужны.
—Ну да, придумала просто блеск, — усмехнулась Ирина. —Если ты сейчас назад в нашу глухомань уедешь, обратно ты уже не вернешься, застрянешь там навеки среди своих каталок и грелок, растолстеешь, поглупеешь окончательно, я тебя даже замуж не выдам. Ты и так с этим своим медучилищем вместо музыкального отчебучила в свое время. Ну нет уж, хватит. К маме на праздник ты, конечно, поезжай, раз уж окончательно решила на Алтай не ехать, но чтобы третьего была в городе, слышишь? Я к тому времени уже вернусь. У меня появилась грандиозная идея насчет того, где тебе быстро подработать.
— Какая идея? — с подозрением спросила Наталья.
— Грандиозная! — повторила Ирина. — Короче, у меня есть старинный клиент, я ему дела веду. С договорами помогаю, в общем, свой человек. Так вот, он хозяин небольшого ресторанчика. Так, не Метрополь, конечно, но заведение вполне приличное и в городе довольно популярное. Но ты у нас всем известная тюха, никуда не ходишь, ничего кроме своих клизм и капельниц не знаешь, тебе название ресторана ни о чем не скажет. Поэтому не буду забивать тебе голову. Так вот, в этом ресторане, как это, «Живой звук», во, там такая небольшая сцена, и на ней выступают по одному, максимум по два артиста. Так вот, это вполне твой формат. Вот и выступишь пару-тройку раз на пробу. У него там как раз проблема, он не может найти кому-то из своих на замену с этими бесконечными праздниками.
— Я? — изумилась Наталья и вдруг разволновалась. — Да ты что, в своем уме, Ирка? Я и на сцену? Да ни за что. Тоже мне, нашла певицу. Да я же опозорюсь. И тебя опозорю заодно. Нет, ни за какие коврижки.
— Я тебя вообще-то не в колонный зал Дома союзов с выступлением посылаю, и не на конкурс имени Чайковского, — спокойно ответила Ирина, совершенно не обращая внимания на крики подруги. — Это всего-навсего кабак, и там Монтсеррат Кабалье никто не ждёт. А твоего уровня там вполне хватит. Между прочим, он у тебя очень даже приличный. Это я тебе не как подруга говорю, а как слушатель. Я, между прочим, потом долго твой концерт летом у Дашки на даче вспоминала. А меня поразить трудно, ты знаешь. Так что прекращай орать, связки побереги, они тебе пригодятся. Да и, кстати, о ковришках. Я же тебе самое главное не сказала, — Ирина, уже двинувшаяся к выходу, развернулась назад. —Если с выступлениями все пройдет хорошо, хозяин ресторана готов тебе заплатить вот столько, — Ирина протянула Наташе визитку с написанными от руки цифрами.
Наталья посмотрела на надпись и сглотнула. Сумма была равна ее месячному заработку в больнице. Ирина давно ушла, а Наталья всё сидела на диване с маленькой бумажкой в руке. Наконец, она встала и подошла к зеркалу. Оттуда на неё глянула всклокоченная голова с покрасневшими глазами и мятым лицом.
—Да уж, артистка больших и малых, — пробубнила она, глядя на своё отражение. — Нет, ну ерунда же полная. Ну где я и где сцена? Да, пусть даже маленькая, ресторанная, но всё равно это просто невозможно. Одно дело бренчать на гитаре среди своих, сидя у костра на каком-нибудь бревне или складном стуле, и совсем другое — петь для людей, которые пришли отдохнуть и заплатить за это деньги. Нет, конечно, ни за что и никогда. Надо будет завтра позвонить Ирке и предупредить, чтобы на неё, Наталью, ни в каком ресторане не рассчитывали. А деньги, ну что ж, видимо, придётся занять у кого-то, хотя бы на первое время, пока она не найдёт новую работу и вообще не определится, что же ей делать дальше.
Измученная долгим и наполненным событиями днём, Наталья заснула сразу же, как только голова коснулась подушки. Этим счастливым качеством она обладала всегда. Ни предстоящий завтра экзамен, ни сильная усталость или пережитые волнения никогда не мешали Наталье засыпать быстро и глубоко. Словно организм включал какой-то защитный механизм, давая уставшей хозяйке время для отдыха и восстановления.
—Наталья у нас от медведя произошла, — смеялась мама, поражаясь уменью родного чада засыпать везде и в любой обстановке. —Кто-то проблемы заедает, кто-то переживает, а наша Наталья их засыпает.
Вот и в этот раз старая добрая привычка не подвела. Наталья проснулась бодрой и отдохнувшей. И хотя всё произошедшее накануне, к сожалению, не оказалось всего лишь страшным сном и не исчезло с приходом утра, Наташа, по крайней мере, была спокойна. Телефон Ирины ответил автоматическим голосом, сообщая, что хозяйка телефона вне зоны доступа.
—А, ну правильно, они ведь уехали рано утром. Наверное, уже там, на месте, — воздохнула Наташа, и сожаление, что она не попала в компанию, вновь зашевелилась в ней.
Небрежно брошенный на стол лыжный костюм тоже буквально кричал о разочаровании.
«Заеду по дороге на вокзал в магазин и сдам его, хоть денег немного прибавится», — решила Наталья, и воодушевленная позавтракала, собралась и вышла из дома.
Папа умер несколько лет назад, и мама жила теперь одна в их старой квартире. Через несколько часов Наталья была дома. Конечно, мама ей ужасно обрадовалась, засуетилась, забегала, заохала, что и покормить-то нежданную дорогую гостью нечем. Судя по почти пустому холодильнику, сама мама отмечать праздник особо и не собиралась. Наталью это неприятно поразило. Раньше, когда был жив папа и когда сама она жила с родителями, подготовка к Новому году и особенно к праздничному застолью начинала волновать маму задолго до декабря. Она составляла обширное меню, в котором учитывались весьма разнообразные вкусы всех членов семьи, даже старого кота Маффина. Мама закупала огромное количество продуктов и с 28 декабря превращалась в кухонную фурию, как называл ее в такие дни муж. Результатом этого безумия был шикарный, обильный и невероятно вкусный стол, о котором, объевшаяся до невозможности Наташа, потом вспоминала до весны.
В этот раз мама явно махнула рукой на Новый год и связанные с ним традиции веселого обжорства. Наталью такой поворот событий совершенно не устроил.
— Ну, мам, ты даёшь! — шутливо возмущалась она, строча список продуктов и поминутно вскакивая, чтобы убедиться в наличии того или иного в доме. — Как это, ничего не хочется! А мой любимый салатик с гранатом, а курочка с черносливом, а бутербродиков с икрой! Помнишь нашу традицию? Ну как же, мам! У кого больше икринок на последнем бутерброде, тому и счастье в наступающем году. Ну так как же без этого-то? Так, сейчас два часа. Времени, конечно, маловато, но все равно еще можно кое-что успеть. Я побежала в магазин, а ты срочно размораживай и маринуй курицу. Я видела, у тебя есть. И ставь овощи для салата.
Деньги, вырученные за сданный костюм, превратились в шампанское, фрукты, икру, соленую рыбку и прочие вкусности. Мама, явно воодушевленная приездом дочери, буквально летала по кухне и умудрилась в рекордные сроки ликвидировать свое катастрофическое отставание в новогоднем кухонном марафоне. Праздничный стол, созданный их объединенными усилиями, разумеется, значительно уступал в обилии и разнообразии образцам из прошлого. Но всё равно получился очень приличным и вкусным. Мама развеселилась, выпила пару бокалов шампанского, разрумянилась. И вообще они чудесно посидели вдвоём. И даже дождались телевизионного поздравления и боя курантов.
— Поиграй мне, Наташа, — вдруг попросила мама. — Я ведь тебя уже года два не слышала.
Наталья удивлённо посмотрела на маму. Она никогда раньше не просила дочь сыграть ей что-то.
— Мне Натальиных репетиций хватает, знаете ли, — ворчала она, — и так целыми днями дома, как филиал музыкальной школы. То распеваемся, то пассажи гитарные разучиваем.
Наташа взяла в руки гитару и медленно выдохнула. Она всегда делала так, когда ей предстояло играть. Это было что-то вроде ритуала, традиции. Она словно настраивалась с инструментом на одну невидимую никому струну.
—Натусик синхронизируется со своей подружкой, — еле слышно шептал в такие моменты папа, подмигивая собеседнику.
В тот вечер Наталья была в том состоянии, в котором пелось и игралось совершенно по-особенному, легко и непринужденно. Словно звуки сами выходили даже не из горла, а откуда-то из сердца. И пальцы, уверенные и сильные, то перебирали струны, то ударяли по ним, то неслись куда-то, едва успевая за мелодией.
—Всё-таки ты у нас артистка, Наташа, прав был папа, — вдруг произнесла Татьяна Алексеевна, улыбнулась и поцеловала дочь в лоб. —Спасибо тебе. Ты стала замечательно играть и особенно петь. Как-то по-особенному, по-настоящему. По-женски, что ли. Даже стыдно, что слышала тебя только я одна. Надо было хоть соседей пригласить, что ли.
Мама давно спала, а Наталья никак не могла успокоиться после слов мамы. Конечно, собственные родители не самые объективные слушатели и ценители. И все же мама никогда еще так не реагировала на ее, Наташины, выступления. Как она сказала? Стала петь по-женски, по-особенному. Интересно. Наталья обвела глазами комнату, знакомую ей с детства до мелочей. На окнах висели все те же, что и много лет назад, шторы с сомнительными на вид розово-коричневыми цветами по нижнему краю. Старый телевизор с уже непривычно большим кинескопом стоял на тумбочке с рассохшейся и не закрывающейся по этой причине дверкой. И Наталья вдруг отчетливо вспомнила, что эта самая дверца точно так же не закрывалась уже тогда, когда сама Наташка была еще совсем маленькой. На окне стоял цветок в треснувшем глиняном кашпо, и рядом на подоконнике лежали несколько засохших и опавших листочков. И эти, выцветшие на открытых участках и потемневшие в углах обои, она помнила с детства, и тоже до мельчайших подробностей, потому что у нее была многолетняя странная привычка перед сном несколько раз глазами обводить туда-обратно замысловатые завитушки, из которых состоял их узор. Все вокруг было точно таким, как много лет назад, только гораздо более старым, изношенным и потрепанным.
И вдруг понимание этого навалилось на Наталью всей тяжестью. Легко было вчера сидеть в городе и рассуждать на тему, как она вернется домой и останется навсегда. И совсем другое дело оказаться здесь на самом деле. И представить, что день за днем она будет приходить в родную квартиру и жить совершенно предсказуемой, бедной и почти безнадежной жизнью. И постепенно становиться такой же затертой и блеклой, как и эти старые обои и выцветшие за двадцать с лишним лет шторы.
«И что, я приеду, сяду здесь рядом с мамой на этот старый уже прилично продавленный диван, буду пить чай из кружек с щербинками по краям. А работа? Ведь здесь мне будут платить ровно столько, чтобы не умереть с голоду. И так будет проходить год за годом, и я не замечу, как сама стану старухой». Наталья прижала разгорячённое лицо к подушке. Мысли были странные, из-за них было стыдно перед мамой, перед покойным отцом и перед всеми, кто жил в ее родном городе. И все же они беспощадно стучали в висках, рисовали картины бесконечного и безнадежного провинциального существования, затягивающего, как болото. Видимо, это и имела в виду Ирина, когда говорила, что если Наташа уедет домой, то обратно она уже не выберется.
Наташа сжала голову руками и тихонько, чтобы не разбудить маму, спящую в соседней комнате, замычала. «Нет, я так не хочу. Я хочу жить по-другому, хотя бы попытаться жить по-другому. Может, все-таки попробовать выступить, пусть даже в ресторане, перед жующими людьми, для которых она, Наталья, в сущности ничего не значит? А раз она ничего не значит, от нее никто ничего и не ждет. Значит, бояться особо нечего. И даже если она опозорится, об этом будет помнить разве что она сама, да еще Ирина. И даже если она увидит хотя бы одну пару неравнодушных глаз, это уже будет победа. А вдруг Ирка права? Это ее шанс показать себя людям, заявить о своем праве на другую жизнь, яркую и красивую. И ведь чего там скрывать, она всегда об этом мечтала. Всю свою жизнь, как только в первый раз прикоснулась к самому чудесному инструменту на свете — к гитаре».
Наталья взяла в руки свою старую гитару, которая легла на колени с особенно из детства знакомой и приятной тяжестью. И, прикрыв глаза, пробежалась пальцами по струнам. Учить играть на гитаре её начал папа, когда девочке исполнилось лет восемь.
— Знаешь, Наташка, гитара — это не просто инструмент, деревяшка со струнами. Это полноценный и полноправный участник любой компании. А уж тот, кто играет на гитаре, — смеялся папа, — это вообще царь и бог или царица, если играет девушка.
Даже без папиных рекламных речей Наташа сразу захотела научиться играть на гитаре. Звук струнных переборов всегда нравился ей. Она слышала их с самого детства, когда папа брал в руки свою старенькую дребезжащую шестиструнку и наигрывал немудренные мелодии. Освоив под папиным руководством несколько аккордов, Наташа попробовала петь.
— Хороший у Натальи голос, — заявил отец маме. — Чистый, сильный. Ей заниматься надо, играть и петь. Инструмент ей, конечно же, нужен приличный. На моей банке она не многому научится.
—Интересно, на какие капиталы мы ей будем гитару покупать? Да и занятия, я так думаю, за просто так тоже никто не проводит, — покачала головой мама. — Может, ты, наконец, работать пойдёшь, а?
— Ну зачем ты так? Я ведь не из-за лени дома сижу, — угрюмо ответил отец. — Ведь знаешь прекрасно, не могу я пока работать.
Мама грустно качала головой и прекращала этот, казалось ей, бессмысленный разговор. Наташа переводила испуганный взгляд с отца на маму, боясь нового скандала, и, внутренне негодуя на мать, которая, по её мнению, была несправедлива и явно придиралась к мужу. Отец несколько месяцев действительно находился дома почти круглосуточно. Сначала он был в буквальном смысле прикован к кровати из-за сложного перелома ноги, потом, постепенно выздоравливая, заново учился ходить. Пока он лечился, завод, на котором он работал инженером много лет после окончания института. закрылся, работников уволили, а в новых местах сильно хромающий, не очень хорошо одетый человек, несмотря на наличие диплома о высшем образовании, пока никого не заинтересовал. Отец работу искал и не находил. Мама, работая на них троих, ворчала все чаще и недовольнее.
— И вообще, это глупо — жить вот так, в ссоре с единственным братом всю жизнь, — услышала как-то Наташа, вернувшись из школы пораньше.
Родители были в кухне и по обыкновению о чем-то спорили, не обратив внимания на хлопнувшую входную дверь. Это произнес отец.
— Перестань, ты прекрасно знаешь, я ни за что не заговорю с Антоном первой. —У меня, в конце концов, есть чувство собственного достоинства, — раздался голос мамы в ответ. — Или, подожди, ты, видимо, за счет моего братца свои проблемы решил решить? — мама, судя по голосу, была крайне раздражена. — Ой, смотрите, оскорбился он. Да ты хоть заобижайся, а что касается моего ненаглядного братца, запомни, я скорее с голоду помру, чем с ним помирюсь.
—Перестань, Татьяна, я прошу тебя, — отец пытался быть твердым, но в голосе явно звучали неуверенные, просящие нотки, и Наташе становилась до слез жалко папу.
— Мама, у тебя, оказывается, есть родной брат? Как-то однажды решилась Наталья на разговор с мамой, потому что этот вопрос после нечаянно подслушанного разговора родителей ее давно занимал.
— Что? — изумилась мама. — С чего это ты решила? Откуда знаешь? — и тут же, очевидно поняв, что отрицать просто глупо, ворчливо ответила. — Ну, есть так называемый старший братец, только он предал меня и нашу мать много лет назад, и я знать про него ничего не хочу. Так что есть он или нет, это совершенно неважно.
Продолжение :