Бурные выходные после бурных будней
Дни были утрамбованы событиями под завязку, и Марье пришлось однажды заночевать в министерском кабинете, благо к нему примыкала комната отдыха, а по сути, квартира со всеми удобствами. Романов этим обстоятельством был весьма недоволен, так что пришлось со сверхурочной работой завязывать.
В очередную пятницу вечером она прибыла домой и, написав сообщения своим заместителям, перебросила на них запланированные назавтра мероприятия. А потом отключила телефон.
Она поняла, что запыхалась. Ей не хватало кислорода. Набранный темп работы с каждым днём всё убыстрялся, а силам, как оказалось, свойственно иссякать. Она сказала себе: стоп!
Только что она назначила кураторами департамента дошкольного и младшего школьного образования сестёр-двойняшек, волжанок из Саратова, девчонкок-зажигалок – Тасю и Дусю Ведерниковых. Одна шатенка, другая блондинка, обе круглолицые, курносые, отличницы и активистки, голосистые певуньи, неизменно украшавшие своими выступлениями студенческие и корпоративные концерты.
Специальность освоили на отлично, стажировку в министерстве прошли блестяще, ни в чём не уступая мальчикам, и своим присутствием их даже струнили. Дуся была заводилой, Тася подхватывала идеи сестры и воплощала их в жизнь. Марья, дав им высокие должности, попала в точку. Девочки с жаром взялись за дело и завалили министра отчётами. Марья решила полистать их дома, предварительно выспавшись.
Май был на исходе. Сирень в саду буйно цвела – белая, винная, лиловая, махровая. Зая поставила на стол кувшин с букетом примроузы, источавшей такой густой аромат, словно рядом вылили флакон духов.
Романов вернулся с детьми с прогулки. Он уже привык к роли папы-няньки. Марья с нежностью обняла мужа и чад. Порадовалась, увидев, как беспрекословно дети слушаются отца.
Маленький Ванюшка ещё со времени обитания во чреве матери показал себя несусветным живчиком. На съёмках фильма вместе с ней скакал на рысаках по долинам и по взгорьям, сражался с разбойниками, улепётывал от басурман, и, видимо, получил лошадиную дозу адреналина. Поэтому и родился страшным непоседой.
Они с Романовым обсуждали этот феномен. Марья и без того чувствовала себя кругом бегом виноватой: оборвала во цвете лет карьеру мужу, навесив на него целый детсад. А тут ещё из-за фильма детке навредила.
Помощь пришла, откуда не ждали. Марью выручила тройня. Спокойная заторможенность Марфиньки, Серафима и Тиши благотворно повлияла на расторможенного братишку. Он выровнялся. Из чрезмерно возбудимого холерика превратился в устойчивого сангвиника. И стал, как ни странно, вожаком романят. “Весь в меня” – заявил по этому поводу Романов. – Я тоже мальцом всех строил”.
Старшие сестрёнка с братцами младшему охотно покорились. А вот отца Ваня ушатать не смог, как ни старался. Пытался устрашить родителя истериками. Если что было не по нему – снопом валился на землю, истошно вопил и дрыгал ногами.
Но Романов эти показательные выступления быстро закруглял. Сперва переключал на что-то захватывающее: жучка, воробья, новую игрушку, вкусняшку, летящий в небе вертолёт. А как-то не выдержал и всыпал сыну ремня, и тот мигом сообразил, что отец сильнее и его не нагнуть.
Тем не менее, вожаком тройни Ванька стал и своё лидерское первородство насытил. Старшие снисходительно слушались младшего по принципу: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не нарушало их покой.
Ребятишки облепляли отца во время игры, как пчёлки стебель медоноса. Но стоило ему скомандовать «Брысь!», рассыпались и принимали стойку смирно. Эта игра у них называлась «Армия».
Марья нашла семейство в бору, возлежащим на молодой травке. Тройня читала книжки. Ванятка спал на пледе, разбросав ручки-ножки. Алабаи всех стерегли. Романов смотрел в небо, кусал травинку и время от времени скидывал с лица муравья.
Она улеглась рядом. Приняла от деток чмоки, расспросила их, выслушала. Потом перекатилась поближе к мужу и сообщила:
– Святик, у меня есть новость.
Он нахмурился:
– Ой, чую недоброе.
– Нейтральное.
– Потом.
– А что сейчас?
– Я тоже давно собирался спросить тебя кое о чём, но как-то всё откладывалось. Ты вечно в запаре, не хотелось тебя грузить.
– Догадываюсь, о чём речь.
– Ну так скажи.
– Ты прав, давай без деток.
– Согласен, а то у них ушки свернутся в трубочку от наших выяснений. Они уже далеко не несмышлёныши, всё секут и наматывают на ус.
Уставшие от беготни на воздухе дети уже клевали носами и отчаянно зевали. Марья взяла Ваню на руки и двинулась к дому. Романов нацеплял на себя тройняшек и отправился вслед за женой.
Зая выбежала, забрала у Марьи ребёнка и унесла в детскую. А тройняшки, лишь коснулись головами подушек, сразу уснули. Марья поднялась к ним, проверила их конечности и шейки на предмет клещей, укрыла всех, потом сходила в спальню и, переодевшись в серенький свой халат, спустилась в зал.
Стол на удивление был сервирован двумя бутылками вина.
– Мне нацепить серьги и браслеты? Есть повод? – весело спросила Марья. Она безумно любила завтраки, обеды и ужины с Романовым.
– Уважишь просьбу мужа? Выпьешь со мной с устатку?
– Так-так! Спаиваешь трезвенницу.
– Чуток.
Он налил в один бокал густо-рубинового кагора. В другой – розового траминера. Оба поставил перед ней.
– Это на сегодня твоя порция.
– Я ж окосею! И тебе придётся тащить меня наверх, как мешок с картошкой.
– Это лёгкое дамское вино. Если будешь пить по глотку и медленно, то да, опьянеешь. А если сперва плотно закусишь, а потом выпьешь за один присест, то ощутишь всего лишь лёгкую эйфорию.
Марья начала с траминера. Выпила, причмокнула. Томно прогнусавила:
– Не фальсификат! Приятное, тонкое, с длинным послевкусием южного неба, тропического леса, фруктового сада, лавки с пряностями. Вижу двух мужчин в пропотевших клетчатых рубашках. Отец и сын. У них есть виноградник и винодельня. Работают много и упорно. Это вино с их плантации.
Марья помолчала, прислушиваясь к ощущениям. Романов с любопытством наблюдал. Рука её поднялась и сделала финт, хотя она хотела щёлкнуть пальцами. Марья прыснула. Попросила ещё траминера. Он налил. Она выпила, а потом попробовала кагора.
– А тут какой букет? – спросил он.
– Шоколад со сливками, чернослив, черника с малиной, нотка дыни.
Когда она слегка заплетающимся языком и с важным видом выпалила все эти характеристики, Романов подивился:
– Да ты у нас сомелье! Разбираешься в букетах. Выпивоха со стажем?
– Ага, щас! Мы в универе проходили винные букеты на факультативе!
– В принципе, ты права. В траминере есть ноты цветов, черники и ежевики. В кагоре угадала всё.
Марья повернулась к мужу, пальцами поскребла его по плечу.
– Святик, я чувствую холодок, от тебя исходящий. Ты на меня обижен! А если муж охладевает к жене, семье – капец!
– Ну-ну, мели, Емеля.
– Итак, ты меня подпоил, потому что хочешь разрядить тяжёлую обстановку, которую сейчас создашь. Хочешь стукнуть меня поленом застарелой обиды.
– Может и так, прозорливица ты наша. Ну так сама и скажи, за что я на тебя обижен.
– Скажи сам.
– Ладно! Тебе ведь Королёв давно открыл, что я тебя не убивал!
– Да.
– Почему же ты не сказала мне в тот же день? – выкрикнул Романов, и его всегда ровный во всех регистрах баритон дал петуха. – Хотела и дальше удерживать меня чувством вины, чтобы я ходил на полусогнутых?
Он наклонил голову, как бык перед копьём тореадора. Затем перешёл на свой любимый диван и лёг.
И они оба надолго замолчали, снова переживая то страшнейшее в их жизни событие. Подбирали слова.
Он вдруг смягчился. Потёр лоб. Ему стало колко, душно, неуютно.
– Прости. Понимаю, в той цепочке преступлений первый шаг, по-любому, сделал я. Отец спасал меня от тюрьмы, по крайней, мере, он думал так, а те упыри просто выполняли его приказ. Я был в зюзю пьян и морально раздавлен. А должен был встряхнуться, не дать им тебя увезти, вызвать скорую помощь!
Марья ничего не ответила. Романов подождал, вздохнул и сказал:
– Королёв тех двух казнил, я догадался.
Марья с грохотом отодвинулась от стола, вихляющей походкой добралась до мужа, чинно села на краешек дивана и треснутым голосом сказала:
– Они были обычными деревенскими дурнями. А знаешь, я ведь их там встретила!
– Где?
– В посмертии.
– Расскажи.
– Отчётливо видела их, вот как тебя. До мельчайших чёрточек. Я стояла на каком-то длинном спуске, мощённом булыжником, и вдруг увидела колонну мертвецов, поднимавшуюся вверх. Большая часть их была одета в чёрные костюмы. Это те, кого похоронили с соблюдением обряда. Некоторые в лохмотьях. А многие шли совершенно голые, в трупных пятнах. Лица у одних были белые, у других – землисто серые и одутловатые, без всякого выражения. Я не то чтобы испугалась. Они ничем не могли мне навредить. Но мне не хотелось подцепить некротическую энергию. Поэтому я быстро забежала в оказавшуюся рядом стеклянную будку и заперлась там на защёлку. Колонна брела и словно дождевым потоком огибала будку. И тут я увидела тех двоих. У одного губа была разорвана. Другой припадал на ногу. Они были в костюмах в ёлочку, именно в тех, в каких служили твоему отцу. Эти двое тоже меня увидели, узнали и буром попёрли в мою сторону. Стали шарить руками по стеклу, дёргать дверь. Они хотели сказать мне что-то, понимаешь? Но колонна напирала, и они ушагали вместе со всеми прочь.
Марья взяла мужа за безвольно лежавшую руку. Голос не очень слушался и казался поролоновым.
– У меня будет к тебе просьба, Свят.
– Ну?
– Скажи мне их имена.
– Зачем?
– Хочу заказать по ним панихидку.
– Сдуреть можно! Эти отморозки тебя живой похоронили! И наверняка об этом знали. Ты даже, может быть, стонала. И была не окоченевшей.
– Они боялись твоего отца. Я объясняю их поведение именно чрезмерным исполнительским рвением. Понимаешь, милый, больше никто-никто в целом свете за них не помолится!
– Их звали Бурый и Серый.
– Ага, Борис и Сергей. Спасибо!
Они опять замолчали. Она снова взяла его руку и поцеловала.
– Святик, хватит дуться. Нет предмета ссоры, честное слово!
– Ты опять ловко заболтала тему. Всё же почему ты мне не сказала?
Она вздохнула.
– Ты сам ответил.
– Ладно. Но я чист хотя бы перед законом, если не перед Богом.
– А что важнее, закон или совесть?
– Значит, я по-прежнему с клеймом душегуба?
– Я тебе ещё на мосту сказала, что виновата одна я. И во всех злодеяниях мира виновата я, особенно в тех, которые сейчас совершаются. Я так чувствую.
Он усмехнулся.
– Святые старцы тоже говорили, что виноваты во всех грехах мира. Ты их плагиатишь!
– Я – искренне!
– Ну и в чём ты виновата конкретно?
– В том, что мне надо было превратиться в горящий факел и пытаться отогнать тьму от людей, светить им, бежать и кричать на всю вселенную: “Люди, вы дошли до кромки пропасти! Отойдите, вернитесь к Богу!” Я должна была не вставать с колен и молиться за человечество.
– Скажешь ещё – факел! Так-то сгорела бы, в головёшку превратилась бы, и всё! И твой комариный писк никто бы не услышал. Твой подвиг никто бы не оценил. А у тебя – миссия!
Марья снова поцеловала руку мужа и погладила его по голове.
– Свят, прости, что после признания Королёва промолчала. Тебе больно, знаю.
– Проехали.
– Ты самый чудесный мужчина на свете.
– То-то.
– Меня развезло. В сон кидает.
– Стопэ, а что за новость у тебя?
– Я боюсь говорить. Ты рассердишься.
– Да ладно тебе. Ляг рядом.
Марья повиновалась. Прильнула к нему.
– Колись уже! Беременна, что ли?
– Неа.
– Денег надо?
– Нет.
– Кого-то бежать спасать-выручать?
– Холодно!
– Опять кино?
– Горячо!
– Только не это!
– Это психоделическая вещь. Без погонь и скачек. И я ничего не обещала. Сказала, что решение целиком – за тобой.
– И кто режиссёр?
– Молодой и никому не известный. Но что-то в нём есть.
– И где ты их подбираешь? Айда спать уже в самом деле. Одно расстройство с тобой. Мамаша с четырьмя детьми, министерша, собирается сниматься у какого-то лоха.
– Этот лох уже выбил бюджет. Я мельком прочла сценарий. Цепляет.
– Марья, я у себя дома могу найти покой? Суббота, лежу с женой и хочу от неё ласки, а она мне фигачит про какого-то режиссёра.
Он рассерженно оттолкнул её, вскочил и пошёл наверх в спальню. Марья подсела к столу и выпила ещё бокал траминера. А потом включила служебный лэптоп, нашла там отчёты Дуси и Таси, попробовала читать, но передумала. Врубила медленный блюз и пошла писать кренделя!
Ей вдруг стало беспричинно весело! Ликование охватило всё её существо. Она жива, ей дали тело! Ещё у неё есть муж, дети, дом, работа, творческая отдушина, и всё это – любимое-прелюбимое! А смерти нет!
Она рисовала собой витиеватые узоры, и ангелы прильнули к оконным стёклам и расплющили носы, любуясь танцевальными пассажами своей подопечной.
Романов не дождался её и вышел из спальни без рубашки, в шортах. Постоял, посмотрел. Марья тут же превратилась в восточную гурию и, покачивая крутыми своими бёдрами, напористо пошла на него! Оплела его своими лебедиными руками-крыльями, огладила его спину и плечи и уткнулась лицом в его грудь.
Он засмеялся и, схватив пьяненькую жену в охапку, повлёк её наверх, а она непослушным языком ему бубнила:
– Свят, ты меня больше не спаивай, ладно? Я – против!
– Да уже сто раз пожалел! Идём быстрее, я по тебе соскучился!
В воскресенье утром она вскочила ни свет ни заря. Он спросонок спросил:
– Э, ты куда?
– Не надо, чтобы Зая увидела винные бутылки. Как ей объяснить нашу попойку?
– Ты в своём уме? Я должен что-то объяснять прислуге?
– Тс-с-с! Она не прислуга, а домоправительница! Практически член семьи!Наши с тобой здоровье и жизнь в её руках, а теперь ещё здоровье и жизнь детей. Так что, Романов, подбирай слова.
– Марья, брось, давай ещё поспим. Где мне купить здоровенную булавку и пришпилить тебя к себе? Ты со всеми возишься, над всеми трясёшься, а когда уже начнёшь трястись над мной? Я хочу, чтобы ты меня жалела, анализировала, расспрашивала и всегда была рядом! А ты постоянно куда-то линяешь!
– Бедняжечка мой Романов.
Она поцеловала его в заросшие седыми щетинками щёки и шепнула в каждое ухо: «Спи, моя радость». А сама на цыпочках удалилась.
Прибралась на кухне, бутылки спрятала, потом накормила детей, погуляла с ними, опять покормила, поиграла и снова уложила в тихий час. Романов не спешил выходить, хотя Зая уже дважды стучала в дверь спальни и приглашала к столу.
Наконец ближе к вечеру вышел, потягиваясь и хрустя суставами.
– Дамы, желаю обед в постель!
– Потом крошки будут колоть, – откликнулась Марья.
– Вот так всегда! Не дашь мне побыть самодуром! Не хочешь кормить в постели? Тогда придётся самой стать десертом! Зая, срочно уводи детей на прогулку. Нам с Марьей Ивановной надо уединиться. А то завтра она умотает на свою работу, и поминай как звали.
Домоправительница быстро собрала тройняшек, взяла Ваню за ручку, и дом опустел.
– Марья, ко мне! – приказал Свят.
– А я хотела опробовать новые ракетки, – ткнула пальцем она в гору снаряжения. – Думала, в бадминтон поиграем. Погода – как на заказ, ни ветерка! Воланы не будет сносить.
– Не торгуйся. Сперва угоди мужу, а потом – обед с бадминтоном.
Поздно вечером перед сном Романов, обнимая жену, сказал расслабленно:
– Ладно, подумаю насчёт фильма. Пусть твой режиссёришка скинет мне сценарий.
– Спаси-и-и-бки, любимый! А ты знаешь, Свят, чего я боюсь больше всего?
– Что я тебя разлюблю.
– Правильно!
– Какое совпадение! Я тоже боюсь, что ты разлюбишь меня.
– Ты очень добрый человек, Свят, – проворковала она, ласкаясь к нему. –Потакаешь мне постоянно. Но я чувствую, что этот фильм нужен в воспитательных целях. И ещё. Недолго тебе ещё осталось нянчиться с романятами.
– Что изменится-то?
– Всё! Грядут эпохальные, тектонические движухи. И ты будешь не просто их участником. Ты их возглавишь!
– Сказочница моя. Твоими бы устами да мёд пить.
И он залепил ей рот смачным поцелуем.
Продолжение Глава 44.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская