Предыдущую главу читайте здесь
Глава 5
Александр Петрович вернулся домой, в гостиной он застал Анну, Николая Аполлоновича и Тельнова, который вслух читал заметки из газеты.
— Просветительствуете? — с улыбкой поинтересовался Александр Петрович.
Тельнов успел прочитать: «Смерть инженера Эйфеля…» — поднял на него обиженные глаза, но тут вступился Байков:
— Саша! Кузьма Ильич читает нам интересные вещи, крутишься, крутишься, всё в делах, а что в мире делается, уследить не успеваешь. Продолжайте, Кузьма Ильич! Прошу вас!
Тельнов победно посмотрел на Адельберга, поправил очки, державшиеся на одной дужке и перекрученной, серой от старости резинке. Адельберг увидел это и скрытно от гостя, от Байкова, глянул на Анну и развёл руками, та перехватила его взгляд, посмотрела на старика и кивнула.
Кузьма Ильич прокашлялся и уверенно продолжал:
— «Смерть инженера Эйфеля. Во Франции скончался на девяносто втором году жизни инженер Эйфель, знаменитый строитель парижской Эйфелевой башни».
— Я уже слышал об этом, — сказал Байков. — Кто из вас был в Париже?
Анна и Адельберг кивнули.
— Да, понятно только, что когда-нибудь и это сооружение снесёт какой-нибудь следующий Эйфель. — Что там ещё интересного? — спросил Байков.
— «Франция. Над песками Сахары. Сегодня в Париже появились некоторые надежды относительно возможного спасения команды дирижабля «Диксмюде» в связи с получением сообщения о том, что дирижабль видели летящим в южном направлении над одним из оазисов Сахары, на расстоянии 630 миль к юго-востоку от Танжера».
— Вот это интересно! Отважные люди! А есть продолжение?
— Да, Николай Аполлонович, у меня несколько номеров, — ответил Тельнов и с опаской посмотрел на Адельберга.
Александр Петрович хмыкнул и переглянулся с Анной. Тельнов взял в руки другой номер газеты:
— «…Франция. Загадка гибели «Диксмюде». Прекращение бури в Средиземном море позволило приступить вновь к поискам трупов погибших матросов французского дирижабля «Диксмюде»…»
— Всё-таки «гибель», — с сожалением произнёс Байков. — А что о причинах?
— «…истребители и крейсера, — продолжал Тельнов, — немедленно вышли в море, занявшись поисками трупов французских матросов. Одновременно с ними вылетели также три флотилии гидропланов. Большое недоумение вызывает таинственный факт исчезновения пятнадцати почтовых голубей, бывших на погибшем дирижабле, которые, по общему мнению военных властей, обязательно должны были прилететь обратно в Тулон…Сегодня Пуанкаре срочно созвал заседание высших представителей военно-морского ведомства и воздушного отдела, высказавшись за необходимость производства строгого расследования… Парижские газеты полны яростных нападок на представителей морского министерства, ввиду того что последние не отдали приказ о спуске флага на здании министерства в знак траура о погибших офицерах и команде дирижабля «Диксмюде», невзирая на то что гибель последних можно на данный момент считать уже официально установленной…»
Байков слушал выразительное чтение Тельнова, но вдруг прервал его неожиданным восклицанием:
— Вот до этого им есть дело — спустить флаг или не спустить флаг! А что им до нас? Наверное, прав господин Устрялов! — В его голосе было раздражение. — Ничего, Кузьма Ильич! Продолжайте! Не обращайте внимания!
— «…В настоящий момент в Париже циркулируют усиленные слухи о том, что на судне «Диксмюде» имело место восстание команды против офицеров. Слухи эти усилились с тех пор, как в Париже были получены частные сведения относительно той таинственности, которой французскими властями был обставлен осмотр трупа погибшего командира «Диксмюде»…»
— Дальше понятно! Жалко! Смелых людей всегда жалко! А что там ещё? — Байков разговаривал с Тельновым, как будто в гостиной больше никого не было.
— Сейчас, Николай Аполлонович, ещё маленький кусочек, это интересно. — «…Высказывается предположение, что команда «Диксмюде», убив командира, могла потом направиться к берегам Малой Азии с тем, чтобы опуститься в Турции, рассчитывая на то, что власти Турции не выдадут их впоследствии Франции…»
— Ну это полная ерунда! Франция — свободная страна, и совершенно незачем было улетать оттуда с риском для жизни на дирижабле. По-моему, это журналистские фантазии и пустые сенсации! А? Саша?
Адельберг пожал плечами.
— Вот и я так думаю, — удовлетворенно сказал Николай Аполлонович, приняв жест Адельберга за согласие.
Тельнов продолжал:
— «…Однако последнее предположение представляется маловероятным ввиду того, что на дирижабле был слишком незначительный запас бензина, ввиду чего судно едва ли могло отправиться в Турцию».
— Ну вот! – Байков всплеснул руками. — У них ещё и запас бензина был недостаточный!
— «Франция. Остатки «Диксмюде»…»
— Ладно, Кузьма Ильич, это уже не столь интересно. Мне пришлось побывать в Сахаре, и любые поиски там безнадёжны! Чем ещё нас потчует демократическая пресса?
Тельнов перевернул несколько страниц и остановился.
— Вот это, наверное, любопытно! — сказал он и начал: — «Италия. Страничка из жизни Муссолини. На происходившем на днях торжественном подношении Муссолини того самого дома, в котором родился нынешний премьер— министр Италии, в деревне Предаппио, во время торжественной церемонии среди толпы стояла женщина, до сих пор оставшаяся в девицах после того, как её брак с Муссолини не состоялся…»
— Вы находите, что про этого Муссолини нам будет интересно?
— Пусть прочитает, Николай, — вступился Александр Петрович. — У меня есть предчувствие, что на свете появился ещё один Ленин, только итальянский. Что там, Кузьма Ильич?
— «…В своё время Муссолини ухаживал за ней и даже настаивал на браке, но она возразила: «Мы оба так бедны, как только может быть беден человек. Так есть ли смысл плодить нищих?»
— Честная женщина! И что ей ответил Муссолини?
— «Муссолини… — Тельнов, не отрываясь от текста, глянул на Байкова, — подумал и сказал своей симпатии с присущей ему быстротой мышления: «А пожалуй, ты права». И отправился своей дорогой, которая привела, наконец, никому не известного крестьянина к вершинам человеческой славы».
— Глупая женщина! — Байков потянулся за чашкой чаю, только что налитого Анной.
— И честная, и глупая!.. Должна быть разница! Вы не находите, Николай Аполлонович? — спросила Анна, и в её голосе слышались насмешливые нотки.
— Шутить изволите, Анна Ксаверьевна! — парировал Байков и снова обратился к Тельнову: — Есть чтото ещё?
Тельнов перелистал страницы:
— Думаю, вас вот это заинтересует — «Покупка врангелевской казны. Официальная Чешско-Славянская республика сообщает…».
— Это было бы интересно, если бы не было так грустно…
— А я думаю, что это интересно, — вмешался Адельберг. — Может, это как раз то, о чём говорил профессор Устрялов! Помнишь, Николай, о долгах России союзникам? Ну-ка, давайте-ка, Кузьма Ильич, о чём там?
— «…Специальная комиссия, в которую вошли делегаты министерства внутренних дел и военного министерства Юго-Славии, перевезла из Катарро в Болгарии золотую и серебряную казну Врангеля. Часть сдана Юго-Славянскому банку, а большая часть министерству иностранных дел и Национальному банку. Правительство Юго-Славии намерено купить эту казну, оцениваемую приблизительно в 400 миллионов динаров».
— И что ты находишь здесь интересного? — спросил Байков.
— Я думаю, Николай, вопрос тут в том, за сколько эта казна будет куплена и в чьи руки отойдут деньги.
— Думаю, что как раз этого мы никогда не узнаем. Это останется энигмой, завёрнутой в тайну…
— Мне кажется, прав Николай Аполлонович, Саша! — тихо сказала Анна. — Вспомни слова Николая Васильевича, когда он ссылался на Достоевского — «Деньги — это чеканная свобода!», кто же захочет иметь свободу без денег? — И обратилась к Тельнову: — Кузьма Ильич, а есть в вашей газете что-нибудь о России?
— Молодец, Аннушка… — оживился Байков.
— Что это вы все на меня ополчились?.. — сделал притворную мину Адельберг.
— Пора переменить тему!
— Есть, Анна Ксаверьевна, — отозвался старик, после блестящей победы в преферанс он слишком долго находился в положении слушателя, а после сказанного невпопад об «иноверцах» чувствовал себя не в своей тарелке. Сейчас он наконец-то стал полноправным участником разговора. — В «Заре» практически в каждом номере что-то есть. Прочитать?
— Давайте, что там?
— «В России. Петроград под водой».
— Нуу, Кузьма Ильич, это грустно, а чтонибудь повеселее?.. — Анна перестала разливать чай и поставила на середину стола вазу с печеньем и конфетами. — А хотя читайте, пусть будет хоть что-нибудь.
— Так читать?
— Да, Кузьма Ильич, читайте, Анна Ксаверьевна права, хотелось бы повеселее, но пусть будет хоть чтонибудь!
— «Москва. 3 января 1924 г. По сообщению из Петрограда, часть Петрограда очутилась в настоящее время под водой вследствие сильного разлива Невы, которая, невзирая на холодную погоду, сильно поднялась и выступила из берегов. Многие из заводов и фабрик Петрограда затоплены водой».
— А там не написано, где именно?
— Нет, Анна Ксаверьевна, этого здесь не написано!
Упоминание Петербурга и Невы привело всех в грустное расположение духа, Байков потёр ладони и тихо произнёс:
На берегу пустынных волн…
Анна всплеснула руками:
— Николай Аполлонович, вы ещё про «дядюшку», когда тот «не в шутку…» нам продекламируйте! Дайте я вступлю, у меня есть любимое!
— Аннушка, ну кто же хозяйке воспротивится? Сделайте милость!
— Я оттуда же, из «Медного», но чуть ниже, ладно? Там есть проникновенное…
— Чего хочет женщина, того хочет Бог, вступайте!
Анна поставила чашку, села на краюшек кресла и положила руки на колени:
— Я прямо из середины, ничего?
Все кивнули.
Анна улыбнулась и секунду помолчала:
…Прошло сто лет, и юный град,
Полнощных стран краса и диво,
Из тьмы лесов, из топи блат
Вознёсся пышно, горделиво…
Анна декламировала медленно, тихим голосом и слегка раскачивалась:
…Где прежде финский рыболов,
Печальный пасынок природы,
Один у низких берегов
Бросал в неведомые воды
Свой ветхий невод, ныне там
По оживлённым берегам
Громады стройные теснятся
Дворцов и башен…
Она читала самозабвенно, Александр Петрович, который никогда не слышал, как декламирует жена, а вместе с ним Байков слушали затаив дыхание, и вдруг к голосу Анны Ксаверьевны стал прибавляться ещё один, глуше, как бы издалека, даже не сразу стало понятно, откуда он: низкий, почти рокочущий; оба голоса взялись вместе: Аннин был выше и чуть громче:
…корабли
Толпой со всех концов земли
К богатым пристаням стремятся…
Анна тоже услышала голос и, удивлённая, постепенно затихла, а голос продолжал, и все увидели, что он принадлежит Кузьме Ильичу. Старик стал похож на украинского слепого кобзаря, потому что вытянул шею, закрыл глаза, мягко, как по струнам, перебирал пальцами и не слышал, что в этот момент он уже декламирует один. Александр Петрович сверкнул глазами, но Анна прислонила палец к губам, прося не мешать.
…В гранит оделася Нева;
Мосты…
Голос Кузьмы Ильича стал приобретать бархатную интимность…
…повисли над водами;
Темнозелёными садами
Её покрылись острова,
И перед младшею столицей
Померкла старая Москва…
Кузьма Ильич вдруг замолк, вздрогнул и открыл глаза.
— А вот с этим я не согласен! — сказал он.
В комнате наступила пауза, на секунду, и вдруг все рассмеялись так громко, что Анна замахала руками, прося потише.
— Ну, Кузьма Ильич! — Байков сморгнул пенсне и стал кулаками вытирать слёзы. — Вы — соловей!
— Скорей — глухарь! — ответил смущённый Тельнов.
— Вы, Кузьма Ильич, сегодня как… ларец с сюрпризами! Вы сегодня прямо удивляете: и азарт, и вирши, что это с вами?
— Стих нашёл! Я, знаете ли, в университете в кружок ходил, декламации!
— Знатно, знатно! А чтонибудь ещё?
— Наизусть или из газет?
— Чтонибудь стихотворное, — попросила Анна
— Из газет, — сказал Адельберг.
— А ещё, — Тельнов стал перебирать газеты, — вот! Может, этим я вас и вправду порадую, вот послушайте: «В России. Кремлёвский конфликт. Конфликт между советскими вождями Зиновьевым и Сталиным с одной стороны и Троцким — с другой с каждым днем всё более усиливается. Часть партийного аппарата, а также Украина решили поддерживать Троцкого…»
— Это сведения из Москвы?
— Нет, это из Науэна!
— Так, может, наши заграничные друзья принимают желаемое за действительное? — Адельберг был заинтересован.
— Этого я знать не могу.
— А вспомните! — Александр Петрович обратился ко всем: — Что сказал Николай Васильевич: что Ленина, возможно, скоро не станет. Так, может быть, грызня и началась.
— Если так, — Байков снова взялся протирать пенсне, — глядишь, и… надо ждать перемен!
— А вот и шутки этого номера, — перебил всех Тельнов, — «Злободневная: назвался русским — вылезай из Маньчжурии» и «Дамская: ночью все кошки фокстротят».
Мужчины не заметили, что минутой раньше Анна вышла из комнаты, а теперь она вернулась, подошла к мужу и что-то прошептала ему на ухо, Александр Петрович выслушал и обратился ко всем:
— Господа, к сожалению, нам придётся на сегодня закончить, Анни говорит, что у Сашика жар!
Отправляясь провожать Байкова, Александр Петрович просто обвязался шарфом и накинул на плечи пальто. На улице была уже поздняя прозрачная ночь, подсвеченная белыми звёздами и жёлтыми окнами соседних домов.
— Ты, Саша, далеко меня не провожай, тут до проспекта два шага, возвращайся! Да, вот что! Думаю, ты его помнишь! — Байков поднял бобровый воротник, снял мигом запотевшее на морозе пенсне и стал искать в кармане футляр. — У нас тут встреча была, в Офицерском собрании, ты на них не ходишь. Так вот там был Лычёв, интересовался тобой, мол, как да что, чем, мол, занимаешься и так далее.
— Атаман Лычёв, Сергей Афанасьевич? Из Сахаляна?
— Он самый! Я почему подумал о нём и вспомнил, ты ведь собираешься летом в те края? Помоему, ему об этом известно!
— Да! Это не секрет, а что ему надо, не сказал?
— Нет! Не сказал, но вид имел весьма загадочный.
Глава 6
Кузьма Ильич, как только услышал о том, что у Сашика жар, не на шутку встревожился и обратился к Анне Ксаверьевне:
— Аннушка, могу ли я чем-нибудь помочь?
Анна в кухне перебирала пузырьки с микстурами и бумажные конвертики с порошками.
— Да чем же вы поможете? Разве что спуститесь в подпол и принесёте льда из ледника, а я бы в грелку положила. — Она взяла один пузырёк и посмотрела на прикреплённый ярлычок. — Вот, до утра, должно быть, поможет. — У неё подрагивали руки. — Я ведь заглядывала к нему! Ничего тревожного, мирно спал, пока мы тут смеялись и развлекались, а сейчас мечется, горячий весь, потный… Иезус Марья! — озабоченно вздохнула она.
— Я мигом, Аннушка! Вы не тревожьтесь, всякое бывает, зима на дворе! Посторонитесь, я открою крышку.
Анна шагнула в сторону, освобождая путь Тельнову, взяла графин с кипячёной водой и стакан.
— Я буду у Сашика в комнате, принесите туда, а грелка — вон за той дверцей.
— Мигом исполню, не беспокойтесь.
Анна вышла, Кузьма Ильич сдвинул половик, прикрывавший дощатый люк, открыл засов и полез в подпол. «Вредный этот климат, харбинский: солнце палит, а холод собачий! — подумал он и вспомнил, как вчера водил Сашика на ёлку, а на обратном пути тот, разгорячённый после игр, закапризничал и шёл с расстёгнутой верхней пуговицей шубы и неплотно завязанным башлыком. — Конечно, раскрылся и простыл. — Тут Кузьма Ильич понял, что не взял с собой ничего, куда можно было бы положить лёд. — Черт старый, совсем из ума выжил! — Он выпростал из штанов рубаху и стал набирать лёд в неё, как в подол. — Я во всем виноват! Ох, голова моя садовая! — с беспокойством думал он. — Повиниться? А что толку, теперь уж не воротишь! — Он пытался расколоть смёрзшиеся куски. — Возьму-ка впрок и положу на улице, прямо в снег. Такой мороз, что не растает!»
Лёд через тонкое полотно холодил кожу, Кузьма Ильич набрал уже довольно, и надо было вылезать.
«А повинюсь, да и погонят в шею! А куда деваться? Так и сгину здесь, на чужбине. — Он, кряхтя, взялся за перекладину. — А вылезать всё же придётся. Да только бы не попасться на глаза самому, чтото он сегодня строг!»
Александр Петрович проводил Байкова и скорым шагом вернулся домой, скинул пальто и прошёл в комнату Сашика. Анна сидела на краю кровати, выбирала из кастрюли куски льда, что поменьше, и заталкивала в широкое горло резиновой грелки.
— Ну что? Как? Температуру мерила? — прошептал он.
— Можно не мерить, потрогай!
Александр Петрович приложился ко лбу сына сначала ладонью, потом губами, термометр был не нужен — лоб Сашика горел.
— Может, за врачом?
— Я уже подумала об этом, но куда ночью? Пока ты до Пристани доберешься, пока КаземБек соберётся и вы вернётесь, почти утро будет. Давай дождёмся утра, я кое-что в аптечке нашла, наш чудостарик, вот видишь, — она показала на кастрюлю, — достал лёд из подпола. Какой чудесный человек, что бы мы без него делали? А утром здесь врача достанем, когонибудь из управленческих, твоих, с дороги.
— Хорошо! — Александр Петрович понял, что Анна уже всё решила. — Я тоже очень рад, что он у нас живёт! — сказал он про Тельнова. — Я, ты знаешь, даже боялся, что найдет себе вдовушку, и поминай как звали, а так он Сашику как родной дед.
Анна закрутила крышку наполненной льдом грелки, обернула махровым полотенцем, подержала в руках, положила на голову сына и всмотрелась.
— Микстура подействовала, смотри, как спокойно спит!
Она села удобнее и приладилась держать грелку так, чтобы та не перекосилась и не съехала.
— Ты иди, поспи. Утром сяо Ли всё уберет в гостиной, я, как знала, попросила его прийти пораньше. Иди отдыхай, вдруг понадобишься, а я посижу, всё равно не засну, или здесь прилягу. Иди!
Александр Петрович поцеловал жену и вышел из комнаты. В спальне он откинул одеяло, разделся, лёг, подбил подушку и повернулся на бок.
«Надо быстро заснуть!» — подумал он и закрыл глаза.
Он уютно устроился под одеялом, немного полежал и вдруг почувствовал, что его накрыла тишина. Тишина накрыла его, его дом и надавила так, что все звуки, которые должны были быть в этом обжитом месте, как казалось ему, сконцентрировались в нём самом. Ему показалось, что он слышит, как поскрипывают половицы, хотя по полу никто не ходит, как на снег в саду падает с яблонь иней, как волнуются занавески, хотя окна плотно закрыты и на зиму законопачены и обклеены бумагой. Александру Петровичу хотелось услышать чтото из комнаты сына, но там было тихо, или из комнаты Кузьмы Ильича, но и оттуда ничего не доносилось. Так тихо не бывало даже в тайге.
На его дом опустилась тишина, как вчера ночью, как позавчера, и раньше, но тогда он этого не замечал.
Александр Петрович лежал и слушал, и ему стало казаться, что тишина накрыла не только его дом, но и весь город, замороженный суровой январской стужей, придавившей жестяные крыши домов к уличной брусчатке. Стужа наползала с Сунгари — застывшей подо льдом до самой весны и сравнявшейся под снегом со всей широкой и пустынной маньчжурской бесконечностью.
Сон не шёл.
Вдруг за стеной скрипнула кровать и застонал сын, потом оттуда в сторону кухни прошелестели лёгкие шаги Анны.
«Наверное, пошла взять воды!» — подумал Александр Петрович, он уже не пытался уснуть и повернулся на спину.
«А вдруг я понадоблюсь, тогда лучше не спать!» Эта мысль примирила его с темнотой и тишиной, и он вспомнил с такой ясностью, будто бы сидел в тёмном зале кинематографа, как летел тот доброволец под Симбирском, от места взрыва и до точки падения на землю. «Действительно, как так могло получиться, что снаряд упал ему прямо под ноги, но нисколько не повредил? Занятно!» — вспомнил он любимое словечко Устрялова. «Всё-таки он большая умница, профессор Устрялов, Николай Васильевич! — Эта мысль Александру Петровичу понравилась больше, чем мысль о тишине и холоде, и он начал об этом думать: — Он так глубоко осмыслил всё то, что с нами произошло. И не сидел в кабинете, где-нибудь в Париже или Лондоне, я же помню его в Омске, в самый разгар… И так просто всё объяснил! То, чего я понять не мог и многие не могли, тот же Байков, а может быть, и Колчак, и все остальные… Или не объяснил?..»
Ему припомнилась мысль, которая пришла в последний вечер в Москве, когда дворник Ренатка уже спал: он вспомнил из урока истории, ещё в кадетском корпусе, о первых христианах Рима, как их убивали и истязали императоры и патриции, а Россия стала христианской почти без крови. Зато потом!
Всё это вполне сходилось с тем, о чём говорил Устрялов: про Рим, плебс и арену!
За всё надо платить!
«Да! За всё надо платить!» — думал Александр Петрович и снова услышал шаги и определил, что Анна вернулась в комнату сына. Ему показалось, что дом ожил, и это сразу расшевелило его мысли. «Интересно было бы познакомить Устрялова с Мишкой Гураном, — подумал Александр Петрович. — Какой бы разговор получился между ними? Один умный от книг, другой — от природы. Но чтото между ними есть — общее! Наверное, честность? Да, скорее всего, именно так! Честность! Им обоим ничего не нужно, кроме как жить. Жить той привычной жизнью, которой они жили до этого. Одному нужны хлеб и библиотека, а другому — хлеб и тайга. Тайга — тоже библиотека!»
Александр Петрович вспомнил, как Мишка читал Библию, не заглядывая в неё и произнося по памяти.
«Наверное, не Мишка мне, я ему должен был задать этот вопрос «Что же произошло?», а он так верно тогда сказал, что «жить надо добром!»
«Жить надо добром! — подумал Александр Петрович и почувствовал, что тишина его уже не беспокоит, да её уже и нет — почти засыпая, он услышал приглушённые шаги Тельнова. — Вот как Тельнов, жить надо добром! А ведь это он простудил Сашика. Наверняка! Когда они возвращались вчера после ёлки, скорее всего, не уследил, старый чёрт!»
Глава 7
Анна сидела в темноте и видела на белой подушке и над краем одеяла только голову сына и его руку. На фоне тёмной стены выделялся прямоугольник окна в сад, там лежал глубокий снег. С самого рождения Сашика Анна не хотела вешать в его комнате плотных занавесей, поэтому окно всегда занавешивала только белым или если цветным, то светлым, прозрачным ажурным тюлем. Она давно придумала, что, когда её сын будет просыпаться, он сразу будет видеть свет утра или дня и радоваться этому дню каждое утро, когда просыпается.
Сашик спал тихо, наверное, подействовала микстура. Она дотрагивалась до его левой руки, лежавшей поверх одеяла, рука была немного влажной от пота, но уже не такой, как час назад, когда она обнаружила, что он заболел.
«Как же это получилось, где он мог простыть? Или заразился? Не надо было отпускать его на ёлку!» — подумала она и тут же осознавала, что её сын уже вырос и невозможно, чтобы он целыми днями сидел дома, тем более в Рождество и Новый год, когда происходит так много интересного и захватывающего. Она сама помнила ёлки своего детства, игрушки и сладости, которыми увешивали лесных пришелиц, и запах хвои, вносимый в дом с мороза. В доме её родителей ёлки были карельские или финские, она не понимала в этом разницы, но её родители всегда с пылом спорили, какая из ёлок лучше пахнет, карельская или финская, а ей казалось, что все ёлки пахли летом. Ей казалось, что вот немного ёлка постоит в их доме и сразу после этого будет лето; и она уедет к дяде Юзефу, под Варшаву; там, в его имении, росший на песках сад постепенно переходил в густой и тёмный ельник, очень пахучий; сад растворялся в ельнике и исчезал.
Она увидела, что на полу под подоконником появилась полоска света, во всю ширину окна.
«Луна!»
Она опять дотронулась до руки сына, та была горячая; Сашик повернулся на спину, заскрипела пружинами кровать, и он чуть слышным голосом прошептал:
— Мамочка, я хочу пить!
Она вышла из комнаты. В коридоре было темно, и вдруг у неё за спиной затеплился огонёк, Анна оглянулась и увидела, что в дверях своей комнаты стоит Кузьма Ильич с горящей керосиновой лампой в руках.
«Господи, как он узнал, что я выхожу?» — подумала она с умилением.
Кузьма Ильич стал ей показывать жестами, что он может сделать то, что необходимо, а она может не покидать комнаты Сашика. Анна его поблагодарила, тоже жестами, попросила идти спать, неслышно прошла в кухню, зажгла электричество и стала наливать микстуру в стакан и вспомнила, что лёд в грелке почти весь растаял.
— Я льду набрал много, он в саду, в снегу, чтобы не растаял, — услышала она изза спины шёпот Кузьмы Ильича. — Грелка у вас?
— Нет, — ответила Анна. — Она осталась там.
— Ничего, — сказал Тельнов и повернулся из кухни. — Я тихо.
Кузьма Ильич прошёл к Сашику, забрал грелку, вышел в сад, вылил талую воду и набрал лёд, потом вернулся, оставил грелку в изголовье и зашёл в свою комнату.
На тумбочке, рядом с его кроватью, тихим фитилем горела лампа. Он уже помолился на ночь и мог ложиться, но из головы не уходила тревожная мысль: «Приютили они меня, спасибо им сердечное! Хорошие они, и к Сашику я душою прикипел, как внучек мне стал. А если выгонят? Куда деваться в этом городе — на паперть? Или к отцу Акинфию краски мешать? — Его мысль была тревожная, и он почувствовал, что стало жарко. — Завтра же пойти и причаститься!»
Кузьма Ильич постоял около кровати, но ложиться не хотелось, а сесть на неё он не решался, чтобы не скрипеть пружинами. Он открутил немного фитиля, в комнате стало светлее, тогда он снял с полки лампадку и подлил масла.
Лик святителя Николая Мирликийского осветился повеселевшим огоньком, и Кузьма Ильич увидел глаза Чудотворца. Икона была написана недавно, всего несколько лет назад, когда Кузьма Ильич таким особенным образом избавился от нищенства в Благовещенске и здесь, в Харбине, у Адельбергов, обрел и дом, и семью. Глядя в глаза Чудотворца, Кузьма Ильич вспомнил, как в первые же дни, когда он появился в этом городе, он пошёл по всем православным храмам и услышал, что на окраине заложили мужской Казанско-Богородицкий монастырь, и он стал ходить и помогать строителям и устроителям, чем мог. Он таскал камень, месил известь и присматривался к старцу, о котором узнал, что тот пишет иконы. В один летний день, когда здание храма уже было построено, он забрался на леса к богомазам и попросил не отказать ему и разрешить подносить плошки со свечами, краски и мыть кисти. Старший богомаз, лежавший на лесах под самым куполом, приподнялся на локтях, посмотрел на него и только спросил:
— А силёнок хватит по лесам лазить?
Тельнов оглядел худое тело богомаза в испачканной известью светлой полотняной рясе и спросил сам:
— А мы, батюшка, отец Акинфий, не в одних с вами летах?
Отец Акинфий смочил большую кисть в подвешенном к лесам ведре с водой, улёгся на спину и стал мочить штукатурку.
— Может, и в одних, да только мы привычные, который год на лесах живём. — Он взял кисть потоньше и стал наносить её острым деревянным концом контуры рисунка. — А как зовут тебя, милчеловек?
— Тельнов! Кузьма Ильич Тельнов!
— Доброе прозвище, Кузьма Ильич, а сам откуда будешь, из каких мест?
Вот так, стоя на лестнице, под самым куполом храма Кузьма Ильич познакомился с отцом Акинфием.
«Хороший мастер! — думал Кузьма Ильич, глядя на икону. — Как написал! Когда мне горько, Чудотворец смотрит на меня строго, мол, терпи! Когда мне радостно, он смотрит радостно, мол, радуйся!»
Он поправил очки и вгляделся в глаза святителя. Седой старец с редкими белыми волосами смотрел добрыми глазами и будто говорил: «А ты и терпи, и радуйся!»
Тельнов взял тряпицу, которую всегда держал поблизости, и стал протирать стекло поверх иконы. Отец Акинфий запретил ему закрывать лик стеклом, но Кузьма Ильич его ослушался, потому что не хотел, чтобы кто-нибудь поцарапал её или она выгорела на свету. Он протирал стекло и думал, обращаясь к Николаю Угоднику: «Много ты спас людей из паствы твоей! Надоумь и мою старую голову, как спастись! Как уберечься от соблазнов, как жить так, чтобы грехи мои были не слишком велики и тяжки, как быть угодным близким моим, как избавить от болезни внучка́ моего, хоть и неродного, а он мне ближе, чем родной! Научи меня жить на благо и по совести!»
Он встал на колени и тихо, чтобы не быть услышанным, начал читал тропарь.
Когда Анна вернулась в детскую, грелка, наполненная льдом и обёрнутая полотенцем, уже лежала на кровати рядом с Сашиной подушкой. Она снова подумала: «Хороший старик, добрый и к Сашику ласковый, и вправду как родной дедушка».
Глава 8
Утро следующего дня было суетным.
Анна, просидевшая с Сашиком всю ночь, разбудила Александра Петровича и отправила его за врачом. Когда тот вернулся с известным на весь Харбин доктором Казем-Беком, Сашик ещё спал, но его лоб горел жаром, и дыхание было горячее и прерывистое. Казем-Бек откинул одеяло, расстегнул пижаму и стал слушать. Сашик проснулся, он послушно и «дышал» и «не дышал», переворачивался на бок и ложился на живот. Когда КаземБек закончил осмотр и с Анной вышел из детской, рядом с Сашиком остался Кузьма Ильич.
— Воспаление лёгких, уважаемая Анна Ксаверьевна, благодарите Бога, что одностороннее.
Анна сложила руки на груди и посмотрела на врача с мольбой.
Доктор продолжал:
— Мне Александр Петрович, когда приехал, вкратце объяснил ситуацию, поэтому на первый случай я прихватил с собой вот эти лекарства. — Казем-Бек достал из саквояжа тёмную склянку и несколько порошков. — Возьмите! Меряйте температуру каждый час… и рецепт. Я приеду завтра в это же время. Это пока всё, что я сейчас могу.
* * *
После того как Александр Петрович привёз Казем-Бека и оставил его с Анной, он ненадолго сходил на службу и вернулся домой. Анна, не спавшая всю ночь, сидела в детской, рядом был Тельнов, он пытался шёпотом развлекать её разговорами, потому что было видно, что Сашик спит.
Когда Александр Петрович пришёл, то уговорил Анну пойти отдохнуть, а сам остался с сыном. Кузьма Ильич тоже остался в детской и, как показалось Александру Петровичу, имел виноватый вид. И тут, глядя на старика, он вспомнил свою вчерашнюю последнюю мысль, перед тем как заснуть, мол, не промах ли это Кузьмы Ильича, что Сашик простудился, однако спросил про другое:
— Откуда в вас столько азарта взялось? Никогда не ожидал!
Тельнов поёжился и зажал кисти рук между коленями.
— Грешен, батюшка! — ответил он и замолчал, потом увидел, что Александр Петрович смотрит на него с улыбкой. — Я, знаете ли, в интересном месте в Москве жил…
— Помню, — сказал Александр Петрович. — Гдето на Моховой…
— На Воздвиженке, в университетских квартирах, мои тётки прислуживали в профессорских семьях…
— Вы рассказывали!
Кузьма Ильич оживился:
— Так, знаете ли, с одной стороны — свет просвещения, а с другой — темень и невежество…
— Вы имеете в виду университет и Охотный ряд?
— Так точно! И оказался я между двумя, можно сказать, стихиями! — Тельнов заметил, что Александр Петрович смотрит на него с некоторой ехидцей.
— Вот вы улыбаетесь эдак интересненько, а я тогда хлебнул, знаете ли, не приведи господь! В юности, вернее сказать, в детстве, сошёлся я с купеческими… Разбитные были, веселые, тут вам и картишки, и выпивка, и даже подворовывали, был грех… Однажды, — он горько усмехнулся, — был даже схвачен за руку и нещадно бит их же, заметьте, отцами! Им-то ничего, а мне досталось по первое число! По сию пору помню! — Тельнов разговорился, его голос стал громче, но он опомнился, опасливо оглянулся на спящего Сашика и дальше говорил уже шёпотом: — Потом, уже в юности, к студентам прибился. Свободно, знаете ли, мыслящим…
— И тоже досталось?!
— А как без этого? — Он поёрзал. — Тут дела посерьёзнее начались, уже с полицией. Студентам опять ничего, а я сирота сирый, кто защитит? Тётки мои ничего и слышать не хотели! Им про меня, тогдашнего, что тюрьма, что каторга. Однако вовремя одумался! Присмирел, стал учиться, сам… по книжкам… благо их в профессорских квартирах было без счёту. Они же иной раз, видя мою любознательность, помогали, профессора, и советом, и задачки помогали решать, сами их ставили. Их дети меня чурались, мол, прислуга, а господа много помогали! Но самое-то главное, уж не помню, кто это был, помню только, что приват-доцент! Имя-отчество помню, Алексей… как его?
— Не важно, я с ним не знаком, — помог Александр Петрович.
— В карты они играли! Много играли, серьёзно, а я рядом был, сукно чистил, колоды мешал и наблюдал. Много наблюдал. Вот кое— чему и выучился, и в винт, и в покер, и в преферанс. Так иной раз, когда компания не складывалась, и меня за стол сажали, не в «коммерческую», с меня что же было взять! Они это называли «свидетелем»! Однако выучился я, надо сказать, изрядно!
Александр Петрович внимательно слушал Тельнова.
— Это я заметил! Вы ловко и тасовали, и сдавали, за вашими руками было не уследить!
— Это не самое сложное…
— А что же?
— Самое сложное — удержаться от игры!
— Не совсем понимаю. — Александр Петрович увидел, что Сашик повернулся на бок и раскрылся, он прикрыл его одеялом, и несколько секунд они молча ждали. — Что же в игре плохого, все играют! И время проведёшь, и гимнастика для ума!
— Согласен! — Тельнов развёл руками. — Самое плохое то, Александр Петрович, что — азарт!
Адельберг снова удивился:
— Зачем же тогда садиться за стол, если нет азарта? — Он видел, что Тельнов хочет чтото рассказать, но чтото ему мешает, и решил помочь. — Наверное, Кузьма Ильич, вы Достоевского излишне перечитали или СуховоКобылина!
Тельнов помолчал, потом вышел из детской и через пять минут вернулся, неся в руках старый, с потертыми углами, хорошо знакомый Александру Петровичу кожаный футляр для пенсне.
— Вот всё, что от него осталось!
— От Достоевского или Сухово-Кобылина? — пошутил Александр Петрович.
— От старшего нашей телеграфной команды, поручика Новожилова, вечная ему память.
Такой неожиданный ответ смутил, и Александр Петрович решил потерпеть с расспросами.
— Извините, я не знал!
— Это было в шестнадцатом. — Тельнов медленно и задумчиво начал рассказывать. — Наша команда, которая состояла при штабе дивизии, располагалась в четвертой линии окопов. Это было поздней осенью, как я уже сказал, шестнадцатого года; мы стояли тогда почти без боёв. Немец был через речку, неширокую в нашем месте, но после дождей она разлилась и превратилась в сущее болото. То есть она и осталась неширокой, но поднялась, затопила окрестности и дней десять потом стояла болотом. Мы никуда не двигались, ждали, когда подсохнет или замёрзнет, и только постреливали. А со временем и это надоело, потому иногда подолгу молчали. Немцы каждую ночь осветительными ракетами баловались, от пластунов от наших, — они одни только ходили, тудасюда, правильно сказать — плавали. Ну тут, конечно, все и затосковали. Сами помните, когда бои — страшно, а когда затишье — скучно! Хоть пей! Но у нас с этим было строго, командир полка расстрелял двоих, которые у местного населения самогон таскали… И что было делать в такой обстановке? Как прикажете время коротать? Ну и засели мы за ломберный, с позволения сказать, стол!
Тельнов старался говорить тихо и оглядывался на спящего Сашика.
— Новожилов сначала не хотел, уклонялся, я, говорит, лучше книжку почитаю или жене письмо напишу. А она у него красавица, и сам он из тверских дворян. Женился до того за месяц, в отпуске был по ранению.
Тельнов тихо, опять-таки оглядываясь на Сашика, кашлянул в кулак:
— Отказывался, значит! Ну он начальник, его не заставишь! А мы сели играть, да так азартно! Господи, прости! — Он истово перекрестился. — Землянка одна, большая, нас пятеро: я, трое старших унтеров, и он — главный! Мы за столом, а он рядом, на своей кровати, когда не в штабе! И на что только мы не играли! И кому петухом кричать, и кому под столом сидеть, и у кого револьвер точнее, и у кого шашка острее! Но только не на деньги! Это он строго запретил! Но, тихонечко, мы и на деньги перекидывались. Девать их было всё равно некуда! На третий день, смотрим, поглядывает он, то в книжку, то на нас, но больше в книжку, а по секрету — на нас. А мы и виду не подаём, что заметили его любопытство, знали, что очень мастерски он играл и в винт и в преферанс. За это и пострадал, ещё до ранения. Сам он ничего не рассказывал, да разве же утаишь? Тем более от штабных! Карточку показывал, после венчания. Супруга, молодая, чудо как хороша! На карточке! Он её был старше, лет на двадцать. Сам в орденах, рука на перевязи. При нас ходил с Георгием и Владимиром, а тут! Мы даже удивились, орденов — целый иконостас! Говорили, что беспримерной храбрости был человек. Но только за карточное пристрастие его в следующие чины не производили. Поэтому, мол, и запретил себе «талью» гнуть. Ну а мы — знай своё!
Тельнов говорил, Александр Петрович слушал и иногда поглядывал на него и в один момент увидел, что старик както странно перебирает пальцами, как будто бы цигарку скручивает.
«Ни разу не видел его с табаком», — подумал он, но решил не перебивать.
— Так вот, — продолжал Тельнов. — Один день играем, другой, а мне карта ложится, как будто её кто-то специально подмешивает! Ну и партнеры у меня не очень, то есть я в полном фаворе. И видимо, заело его, нашего поручика. На третий день, я как сейчас помню, погода стояла мерзкая, на небе ни облачка, солнце как гвоздями прибили, висит и висит, за горизонт не садится… И ветер, северо-восточный, ледяной. И такой сильный, что носа не высунешь, прямо как здесь, в Маньчжурии вашей! Вот! И дует, и дует. Дожди кончились, все ждали, что подморозит, а он, ветер, так и тянет, да насквозь! Никакая шинель не спасает, хорошо, наши солдатики печку добрую смастерили. — Тельнов как— то так повёл плечами, как будто он накидывал шинель, или наоборот снимал. — Помнится, до этого несколько ночей немцы что-то стучали, прямо все ночи напролёт, а ракеты свои перестали пускать. Помню также, что наше начальство велело пластунам выяснить, что это там немцы стучат. Пластуны в дозоры, но ночи оказались светлые — и звёзды, и луна. Днём солнце, и ночью — почти как днём. Так ничего и не увидели, через речку не перебраться, всё видно как на ладони. А мне уже стало надоедать, сами знаете, когда достойного партнера нет, то оно вроде как и скучно…
Тельнов перестал крутить пальцами и поднял глаза на Александра Петровича:
— Короче говоря, подсел-таки к нам Новожилов! Вы, говорит, прапорщик, помоему, меры не знаете! Это он пошутил, что мне карта идёт! Ну и, само собой, извинился! Давайте, говорит, по маленькой сыграем, но, говорит, не в коммерческую! А мы уже и готовы были, видели, что его азарт гложет. Поинтересовались, мол, на что? А, говорит, кто проиграет, пусть за шнапсом сходит, к немцам, ночью. Мы удивились. Конечно, понятно было, знаете ли, что, если ему не пофартит, под стол он не полезет и петухом при нас кричать тоже не станет, а деньги, всё жалованье, незадолго до этого супруге переправил! Мы его отговаривать, а он в азарт уже вошёл. И всё надо мной подшучивает, что, мол, руки у меня ласковые и карты их любят, что мне, мол, бояться нечего. Я, конечно, на его намеки не реагирую, но обидно, знаете ли, шулерству меня московские профессора не учили. Ну тогда я его спрашиваю, а на чём же… на тот берег? Он отвечает, что знает, где пластуны свои челны держат. Челны лёгкие, тонкие, потому что долблёные, и один человек вполне может дотащить до воды. Вот такое Новожилов сделал нам предложение. Я подумал только, что сам-то я в проигрыше не останусь, карта со мной дружит, он, по всей видимости, тоже в себе уверен, а это что значит? Что если ни я, ни он в проигрыше не останемся, то на тот берег плыть другим? Пока мы думали, те трое отказались играть, им это было ни к чему, и остались мы вдвоём. Гляжу, он на меня смотрит! Я, Александр Петрович, был тоже неробкого десятка, ходил с пластунами за немецкие окопы, и их аппараты доставали, и за шифрами гонялись, да и крепкий я был, несмотря на то что на пятый десяток… Ну и решился на «гусарика»! То есть вдвоём.
Александр Петрович знал, что такое «гусарик», и кивнул, прося Тельнова продолжать рассказ.
— Про игру рассказывать не стану. Только скажу, что карта выпадала нам поровну, то я играю, то он. Я его опередил и закрылся на два или три очка, и притом на распасах, это его особенно обидело, и он засобирался. Мы его стали отговаривать, и тогда он предложил ещё одну партию, но тут уже я отказался наотрез. Дело в том, что, по его условиям, если игрок проигрывает дважды, он приносит не шнапс, а офицерский коньяк, то есть, знаете ли, надо переползти через две, а то и через три линии окопов, а это почти что верная смерть. И знаете ли, я заметил его одну особенность он, когда в раж входит, вроде как перестаёт правильно считать, поэтому на распасах я у него почти всегда и выигрывал. Вот так! Поэтому я и отказался. Проигрывать специально мне резона не было, а посылать его в третью линию окопов… это для меня было слишком.
Тельнов рассказывал сиплым от шёпота голосом, и Александр Петрович заметил, что к концу своего повествования старик начал сильно волноваться. Но он решил не перебивать и дослушать до конца.
— Засобирался он! Оделся в солдатскую шинель, взял револьвер и две гранаты, сменил свою офицерскую фуражку на солдатскую папаху и, уже когда из землянки вышли, пошарил по карманам и вытащил вот этот футляр и передал мне…
Кузьма Ильич положил футляр на колени.
— …Пенсне он оставил на столе, а футляр отдал мне… Вот так он у меня и оказался. Я про него только потом вспомнил.
Он помолчал.
— Так вот! А погода переменилась. Ветер стих, низовой. Верховой нагнал тучи, и луна почти скрылась, но иногда показывалась. Погода — прям для вылазок. А мы снова его отговаривать, но это уже когда почти на берегу были. И челны в кустах, недалеко, а пластунов рядом никого. Никто не ожидал, что погода так переменится! Мы его отговариваем, а он только сказал, мол, ждите, часа через два буду, шуму не поднимайте и будьте на берегу, если пластуны «проснутся» и хватятся своего челна. Пришлось подчиниться. До сих пор себе этого простить не могу. Что дальше было, помню все в деталях. Дотащил он челн до глубокой воды, речка поблёскивает, плывет разный топляк, он лёг в челн и только подгребал веслом коротеньким, как ракетка для лаунтенниса. От того берега, где была первая линия немецких окопов, лес стоял саженях в полста или чуть более, луна появлялась у немца из-за спины, в общем, он слился с рекой и быстро пропал из вида. Мы немного успокоились, ночь тёмная, на немецком берегу тихо, в ту ночь они не стучали. Мы в землянку не пошли, так два часа на берегу и сидели. Потом услышали какой-то шум, с того берега, сначала тихо так, потом сильнее, и непонятно было, что там шумит, нет ни стрельбы, ни осветительных ракет, но шум слышим. Потом только поняли, что той ночью немцы задумали навести на наш берег переправу, поэтому ночами топорами и стучали, заготавливали бревна для понтона, это чтобы на следующий день утром атаку предпринять. Но мы-то этого не знали!
Кузьма Ильич рассказывал, почти не останавливаясь:
— Мы сидим, а там шумит, а река такая тихая, от луны, когда не за тучами, отсвечивает и топляк гонит. И началось. Они-то весь строительный лес подвезли и начали связывать его в плоты и один к другому подгонять. Короче говоря, много там народу оказалось, на той стороне, и, видимо, вся их дивизия для атаки на том берегу и собралась. Мы, когда это поняли, одного, самого быстрого на ноги, послали, конечно, в штаб. Тут и наши стали подтягиваться, сначала пластуны! А челнов у них было несколько, считать было некогда. Тогдато на той стороне выстрел и прозвучал. Потом пулемёт, потом всё стихло, а когда луна в очередной раз выглянула, в её свете мы увидели, что к нашему берегу плывет чёлн, а за ним, точнее, с двух боков его догоняют две лодки. Вода блестит, и всё видно как на ладони. Тут нам стало ясно, что немцы его обнаружили и подумали, что наш лазутчик разведал их подготовку к переправе, к атаке, они и погнались за ним. Всё было как в кинематографе, только без музыки. На их лодках было несколько гребцов, а Новожилов один, и они стали его настигать. Мы к своим, и сами стали стрелять по их лодкам. Пластуны снесли свои челны к воде и тоже направились туда, мы подняли стрельбу, чтобы отпугнуть немца, но они его уже почти догнали…
Тельнов замолчал, желая передохнуть, раскрыл футляр и попытался уложить свои очки с одной дужкой и старой резинкой, но футляр был для очков маловат и не закрывался. Александр Петрович много раз видел и эти очки, и этот футляр, это старье раздражало его, и он советовал уже много раз Кузьме Ильичу купить новые, тот всякий раз соглашался, но…
— Вот так, уже который раз пытаюсь подладить его под мои очки, однако не для них он предназначен, даже дужку на очках отвинтил…
— Ну а дальше что? — Александр Петрович понял, что его советы были лишними, и пожалел о том, что был так настойчив. Его интересовала развязка, хотя тон всего рассказа явно свидетельствовал о том, что она будет трагическая.
— А дальше? — Кузьма Ильич поднял спокойные глаза на Александра Петровича. — Дальше нам уже пластуны рассказали — они подплыли близко и всё видели, — дальше револьвер Новожилова дал осечку, он хотел застрелиться, а потом одну гранату бросил в немецкую лодку, попал, а другую подложил под себя. — Он покачал головой. — А если бы взял три, может, всё и обошлось бы. А может, он сначала бросил гранату, а потом его револьвер дал осечку. Этого уже никто не знает. Потом пластуны забросали гранатами вторую немецкую лодку, а Новожилова и его челн разнесло в клочья. И в щепки. Только пластуны с удивлением рассказывали, что на месте взрыва удивительно пахло спиртным. Вот и весь азарт.
Сашик, до этого спавший безмятежно, как будто услышал конец рассказа, пошевелился, застонал и открыл больные глаза. Александр Петрович пощупал лоб мальчика, тот горел, он попытался его успокоить, но Сашик чтото лопотал, бредил. Александр Петрович не заметил, как старик выскочил из детской и через секунду вернулся со стаканом с тёмной жидкостью. Он подал микстуру Александру Петровичу, тот приподнял голову сына и в разлепленные сухие губы немного влил, мальчик машинально сглотнул, и Александр Петрович медленно влил ему всю микстуру. Сашик выпил и через несколько минут успокоился и снова заснул. Взрослые тоже успокоились, расселись и некоторое время молчали.
Вдруг Александру Петровичу пришла в голову мысль о том, что, если Сашик даже во сне будет слышать знакомые ему голоса, может быть, от этого ему будет спокойнее. Он обернулся к Тельнову, Кузьма Ильич сидел тихо и, склонившись к Сашиному изголовью, смотрел на мальчика. Александр Петрович видел, что старик взволнован или своими воспоминаниями, или состоянием мальчика, и он обратился к нему:
— Кузьма Ильич, дотянитесь до какой-нибудь вашей газеты и почитайте чтонибудь, только тихо. Пусть Сашик слышит, что он не один, что мы рядом.
Тельнов сначала удивился, а потом, видимо, понял смысл, вышел из комнаты, вернулся с газетой, развернул, поискал глазами и тихим, спокойным, но внятным голосом начал читать:
— «Заря», суббота, 5 января 1924 года, № 4, «У святочного прилавка»… — Он оторвался от газеты и вопросительно посмотрел на Александра Петровича.
— Читайте, это всё равно, что там будет написано!
Тельнов согласно кивнул, удивился изобретательности Александра Петровича и тихо прокашлялся:
— «У святочного прилавка.
…Тут уж не до политики, когда идут покупать индейку или по морозу волокут пышную ёлку. Кого тут смутишь речью Муссолини, или хитрыми ухватками Болдвина, или посланием американского президента по вопросу об европейских долгах… Из всего этого не проистекала непосредственная опасность для обывателя, а остальное безразлично…»
Тельнов читал тихо и с таким выражением, что было понятно, где в статье заканчивается один абзац и начинается другой:
«…Первой ночью 1924 года рестораны были наполнены до краев, и, подсчитывая выручку, рестораторы улыбались рассказам о харбинской депрессии.
На таких встречах не швыряют тысячами, и никто ещё от святочных расходов не разорился, а вот израсходовали же харбинцы без всякого напряжения сотни тысяч на святочную мелочь.
Все мы в глубине души считаем Харбин захолустьем.
По количеству жителей это небольшой русский город.
Богатствами своими, однако, он поспорит с любым прежним большим.
Начать считать одних миллионеров — пальцев не хватит.
Подобно глубинам моря, Харбин умеет скрывать свои сокровища.
Подует резкий, пронизывающий ветер политических тревог, город беднеет, беднеет стремительно, за один день. В театрах играют для билетеров, в кинематографах крутят для контрамарочников, в магазинах тишина июльского полдня.
Рассеются тревоги, и столь же поспешно Харбин богатеет: заполняют подписные листы щедрыми даяниями сиротам и бездомным, заполняют рестораны, штурмуют прилавки.
Депрессия в Харбине понятие не экономическое, а психологическое».
Адельберг сидел, слушал Тельнова, думал: «Какая чепуха то, что он читает, зачем напросился. Надо бы прекратить!» — но в один момент посмотрел на Сашика и увидел, что напряжённое даже во сне лицо сына разгладилось, он дышал ровно, притихли хрипы, бледность кожи заменялась на живые краски, Сашик повернулся со спины на бок и, не просыпаясь, улыбнулся.
Евгений Анташкевич. Редактировал BV.
Все главы романа читайте здесь.
======================================================Осталось 38 книг. Желающие приобрести дилогию в одной книге "Одиссея капитан-лейтенанта Трёшникова" и её продолжение "Судьба нелегала Т." обращаться ok@balteco.spb.ru
======================================================
Дамы и Господа! Если публикация понравилась, не забудьте поставить автору лайк и написать комментарий. Он старался для вас, порадуйте его тоже. Если есть друг или знакомый, не забудьте ему отправить ссылку. Спасибо за внимание.
Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно!
======================================================