Предыдущую главу читайте здесь
В гостиной, недавно покинутой мужчинами, сидели за столом Анна Ксаверьевна, Наталья Сергеевна Устрялова и крутился Сашик. Из-за беременности Натальи Сергеевны Анна попросила в гостиной не курить, и мужчины перешли в кабинет, где уже был накрыт десерт и приготовлено всё необходимое для преферанса.
Сашику было скучно, потому что никто из обещанных детей не пришёл, и он не знал, чем себя занять.
— Сашик, я понимаю, ты грустишь, не грусти, завтра мы позовём всех, кого ты захочешь! А пока… даже не знаю… займи себя чем-нибудь.
Анне перед сыном было неловко, но она была занята с Натальей Сергеевной и не нашлась чем его развлечь.
***
Талья выходила длинная, и в кабинете сильно накурили. Только что на стол была брошена последняя карта; Тельнов играючи тасовал колоду, а Байков, сидевший до этого на при́купе, записывал результаты последней игры. Он закончил расчёты, написал цифры в «пу́ле» и в «горе́», стёр щеточкой лишние записи, уложил мел в коробку и откинулся на спинку стула.
— Да, Саша, скажу я тебе, отменный у вас с Анной Ксаверьевной повар! — Всю игру Байков сидел прямо, переживал и пытался отдышаться. — Объелся, право слово!
— По наследству достался! — внимательно глядя на руки Тельнова, сказал Адельберг.
Четвёртый игрок — Николай Васильевич Устрялов — встал, чтобы размять ноги после долгого сидения за праздничным ужином и за картами, и повернулся к рабочему столу Адельберга.
— Позво́лите? — спросил он.
— Конечно, Николай Васильевич, если вы там что-то разберёте, — ответил Александр Петрович. — У меня там сплошная топография.
Устрялов взял в руки ватманские листы, посмотрел и положил:
— Да тут действительно трудно что-то понять, — вижу, что это Малый Хинган и берег Амура, и больше ничего. А кстати, я тоже хотел поинтересоваться чудесами вашего повара…
— Особенно удался ему гусь и тыквенный суп, до сих пор вкус во рту стоит! Изумительно! — подтвердил Байков.
Адельберг оглядел гостей:
— Повар Чжао достался нам от наших бывших соседей, китайской семьи, у которой мы откупили вторую половину дома. Ему очень понравилось готовить русские блюда, и он добавляет к ним что-то из китайской кухни. А тебе, Николай, отвечу — это не гусь, а «пекинская утка».
Байков удивился:
— Я слышал о «пекинской утке», но никогда не пробовал и, признаться, китайскими кушаньями немного брезговал, а здесь… — Он в восхищении развёл руками. — Чем отличается наш гусь от «пекинской утки»?
— Отличия серьёзные, наш гусь гуляет и клюёт всё, что ему вздумается, а «пекинскую утку» — это блюдо, кстати, императорской кухни — кормят специальным зерном, размоченным в вине, и не дают двигаться. Чжао откармливает их у себя дома, и как он это делает — мы с Анной даже не вмешиваемся, а суп приготовляется из утиного жира и…
— … и после него встаёшь из— за стола голодный, ты слышишь, Коля? — Байков обернулся к Устрялову, — ты зря отказался…
— Я уже не мог… —ответил Устрялов.
— Вот, вот, я и говорю, зря! Ладно, тогда, если ты не против, — Байков обратился к Адельбергу, — я хочу выразить Анночке особую признательность за сегодняшний ужин — всё было отлично! И если позволишь — иногда одолжить на время твоего повара!
— Сделай милость! А что у нас с игрой, Кузьма Ильич? Вы так тасуете, что на картах все картинки сотрёте!
— Да, Кузьма Ильич! — обратился к нему Устрялов.
Тельнов положил перетасованную колоду на стол и обвёл всех взглядом:
— Готово!
Байков быстро повернулся к Тельнову:
— Кузьма Ильич, у вас лёгкая рука, если вы сдали хороший прикуп, я с вас сотру «зуб».
— Как снесёте! — ответил Тельнов и двинул к нему колоду; Байков снёс, Тельнов поправил очки и начал сдачу. — При́куп па́рой или по одной? — с ехидцей спросил он.
Уже взявшийся за машинку для набивки папирос Адельберг удивился:
— Хитрите, Кузьма Ильич, всё как-то посвоему норовите. Конечно, по одной!
— Уж какая тут хитрость! — У Тельнова было игривое настроение, ему, чтобы закрыться, не хватало всего лишь пары висто́в. — Что по одной, что парой, ну, по одной так по одной!
Карты летели на стол и мягко падали перед игроками.
— А вот и прикуп!
Он закончил сдачу, сидевшие за столом открыли карты. Тельнов воспользовался моментом и подглядел у соседа:
— Никак на мизэрс идётес, Николай Васильевич? Если прикуп выпадет подходящий, правда, что ли, сотрёте?..
Не отрываясь от карт, Адельберг вмешался:
— Накажем, Кузьма Ильич! Николай Аполлонович сотрёт, а мы с профессором нарисуем!
— Николай Аполлонович! — обратился к Байкову Устрялов. — Вы уже записали последнюю игру?
— Записал, Николай Васильевич!
— И что там?
— Своя игра! Вы прошлись без реми́за, взяли свои висты, хотя могли поделиться с Александром Петровичем…
— Ничего, я не в претензии. — Адельберг сложил карты и налил коньяку. — Играли лёжа, и я мог спокойно покурить. Чей заход?
— Твой, Саша! — Байков заметно волновался и стучал картами по столу.
— Не торопи, а то пролью, — сказал Адельберг и поставил бутылку. — Я — пас!
Устрялов ещё раз глянул в карты:
— Два паса́!
— «Два паса, в прикупе — чудеса!» — сказал Тельнов и теперь уже он барабанил пальцами по лежавшему рубашкой к верху прикупу. — Нус! Николай Аполлоныч, господин полковник, что там у вас: «Лучше без одной на шестерно́й — чем одну на распаса́х»! Но чувствует моя душа — падать будете!
— Не мешайте, Кузьма Ильич! Пусть Николай Аполлонович подумает… У него вон какая гора́, — вмешался Адельберг и снова взялся за рюмку.
— Вам, Александр Петрович, легко говорить, ⸺ парировал Тельнов, ⸺ вам сегодня карта лист в лист ложится, как говорится: «Кому в карты…»
— Ну прямо не верится, Кузьма Ильич! Экий вы оказались азартный, никогда бы о вас такого не подумал, — перебил Тельнова Адельберг и перевёл взгляд на Устрялова: — А кстати, Николай Васильевич, мне Анни сказала…
— Да, Александр Петрович, Наталья Сергеевна на третьем месяце, ждём прибавления…
— Молодцы! Это хорошо, когда между детьми небольшая разница в годах, будут друзьями. Летом должна разродиться?
— Даст Бог!
Адельберг посмотрел на Байкова:
— Ну что ты, Николай?
— Не торопи, Саша! Теперь ты меня не торопи! Может так статься, что и мне карта пришла, дай подумать!
Тельнов перестал крутиться и откинулся на спинку стула:
— Карта не лошадь, к утру повезёт!
— Ваши шутки, Кузьма Ильич, в каноны записывать! — сказал Адельберг, взял карты и постукивал ими по столу.
Байков умоляюще посмотрел на него и попросил:
— Не стучи, Саша, не отвлекай! Поговорите лучше о чём-нибудь!
— Кстати, о «постучать»! Николай Васильевич, — Адельберг снова обратился к Устрялову и с треском уложил карты на стол, — что там из Советов — «стучат»?
Устрялов тоже положил карты:
— Занятные оттуда новости, точнее — тревожные, Александр Петрович!
— Что такое?
— Думаю, в России снова назревают большие перемены, может быть, и не сразу, но последствия могут быть очень серьёзные…
— Что вы имеете в виду? Я с конца прошлого ноября занимаюсь подготовкой партии на Хинган предстоящим летом и както упустил последние события. Поведайте нам, вы среди нас единственный, кто разбирается в политике.
— Не скромничайте, Александр Петрович! Однако, судя по советской прессе и сообщениям телеграфа, Ленин серьёзно болен. Вот уже несколько месяцев он затворником сидит в своём подмосковном имении, в Горках, и не посещает даже совещаний их Центрального комитета. А у болезни, как вы знаете, могут быть только два финала…
— А сколько ему лет?
— 20 апреля будет, кажется, пятьдесят четыре!
— Не так уж и много! Так ли опасен?..
— Диагноз?
— Да!
— Это одному Богу известно, но сведения просачиваются такие, что он… неработоспособен.
— Вот в чём дело?! — задумчиво сказал Адельберг. — Вы думаете…
— Нельзя исключить, что скоро он перестанет быть главным большевиком…
Адельберг раскрыл карты и, глядя в них, сказал:
— Дааа! Новости! А я в Симбирске в сентябре восемнадцатого года чуть было не помог ему в этом…
— Упал!!! — вдруг раздался громкий голос Байкова.
Александр Петрович и Николай Васильевич удивлённо посмотрели на него.
— Упал, господа! Я упал!
Всё то время, пока Адельберг и Устрялов беседовали, а Тельнов ёрзал от нетерпения, Байков вёл расчёты в своих картах. Последняя сдача принесла ему туза, валета, десятку, девятку, восьмёрку и семёрку треф, восьмёрку бубён, валета и восьмёрку пик, и семёрку червей.
«Вот так раскладик, — глядя на карты, думал он. — Если тоже как они скажу «пас» и никто не перекупит, то будут объявлены распасы, а у меня в двух мастях только по одной… Они всё быстро снесу́т, и я останусь с длинной трефой, и тогда малейшая моя ошибка… и вся моя трефа сыграет как козыря, и я снова окажусь в проигрыше. Посмотрим другой вариант — сыграть шесть треф. Король с дамой у них, — в худшем случае я смогу взять только четыре взятки и останусь без двух. Но лучше на «шестерной без одной», чем «с одной на распасах», хотя скорее всего, что всё— таки без двух. Что остаётся? — Байков думал и перестал слышать, о чём говорят Адельберг и Устрялов. — Напрашивается мизэ́р, — это если к длинной трефе придут король и дама. Король и дама! — рассуждал Байков. — Семёрка червей проскакивает, пи́ка тоже маленькая, значит, опасность в том, что у меня бланко́вая восьмёрка бубён и нету моего захода. Тогда вопросов два: что в прикупе и как разложилась карта у них?»
Байков думал.
«Если я прав, то… игру я закрою, хотя гора большая… Аналогичный случай был под Перемышлем в пятнадцатом… Но тогда ведь — пришли король с дамой!!!»
Можно было ещё подумать, но он решился.
— Упал, господа! Я упал! — решительно сказал Байков, посмотрел на Тельнова и увидел, как у того запрыгали пальцы, нависшие над прикупом. «Вот шельма, — мелькнуло в голове. — Неужели там и вправду тот самый марьяж и он об этом знает? Тогда и мне в руку, и он закрывается первым!»
Адельберг и Устрялов переглянулись. Устрялов спросил:
— Николай Аполлонович, вы сегодня падаете уже в третий раз! Не рискуете?
— Да уж, Коля! — с ухмылкой поддержал Адельберг. — Ты подумай, пока мы не легли! Ты на концессии работаешь, у тебя денег много! Но ведь и слава! Три несыгранных мизэра за одну игру? Каково тебе будет?
— Ах, господа, — уже спокойно парировал Байков. — Кто не рискует!.. Да знать бы прикуп!.. так и жил бы в Копенгагене, а не в Харбине! А ты, Саша, у себя на дороге тоже ведь приличное жалованье получаешь, что ж тебе жаловаться? Прикуп, Кузьма Ильич!
Кузьма Ильич с мягкой улыбкой открыл прикуп.
В прикупе был трефовый марьяж.
— Открывайтесь, господа!
Адельберг и Устрялов снова переглянулись.
— Нет, Николай, ты сначала снеси!
Кузьма Ильич захихикал и стал потирать ладони.
— Ну, господа, естественно! Да только, как говорится, взятку снёс — без взятки остался! — пошутил Байков, вставил прикуп в свои карты и выкинул две лишних.
— Ложимся? — спросил Адельберг Устрялова.
— Конечно! — ответил Устрялов, и они положили на стол открытые карты.
Тельнов мельком глянул и, не удержавшись, закричал:
— Нело́вленый! Господа! Нело́вленый!
«Какой азартный, старый чёрт! Никогда его таким не видел!» — подумал Адельберг, но вслух сказал:
— Не торопитесь, Кузьма Ильич! — и они с Устряловым стали внимательно изучать свои лежащие открытыми карты.
Николай Аполлонович увидел, что карты у его противников распределились так, что перехода не получалось, поэтому его единственная дыра — бланковая бубновая восьмёрка — действительно оказывалась неловленой. Тельнов, сдавший нужный прикуп, набирал свои очки и закрывался, и партия была кончена.
— Ну что! Николай Васильевич! Попробуем поймать его бубновую восьмёрку? — спросил Адельберг.
— Попробовать можно, но у нас нет перехода.
Байков улыбался.
— Ловите, господа, ловите, если сможете!
Партия действительно оказалась конченной, и Байков обратился к Тельнову:
— Вот так, Кузьма Ильич! Как вы говорите: «Дети хлопают в ладоши, папа в козыря попал»?..
— С этой приметой, Николай Аполлонович, вы ошиблись, в данном случае говорят, что «мизэра́ парами ходят», а тут третий! Сдать бы ещё, однако у нас есть закрывшиеся!
— Ну что ж! — Профессор Устрялов, единственный оказавшийся в проигрыше, встал изза стола и обратился к Тельнову: — На что истратите выигрыш, Кузьма Ильич? На акварели или на масло?
Тельнов не успел ответить.
— А вы рисуете? — спросил Тельнова удивлённый Байков.
— Пописываю! — скромно ответил старик.
— Не интригуйте, Кузьма Ильич, — Адельберг бросил карты на стол, — принесите свои работы. Николай Аполлонович и Николай Васильевич ещё не видели.
Тельнов сделал вид, что смущается.
— Ну же, Кузьма Ильич, принесите! — снова попросил Адельберг.
Тельнов пожал плечами и вышел, а Байков сидел и тихо радовался неожиданному и столь блестящему финалу игры, потом встрепенулся и спросил:
— Саша, пока я морокова́л с картами, вы говорили о чём-то интересном!
— Да, — подтвердил Устрялов. — Александр Петрович хотел что-то рассказать забавное, про какой-то случай, в сентябре восемнадцатого в Симбирске… — Он обратился к Адельбергу: — Вы что, имели там дело с Лениным?
Адельберг не спеша собрал карты и попросил боя Ли принести фрукты.
— Не совсем так, конечно. Вообще-то Николай Васильевич рассказывал о том, что Ленин сильно болен и даже неработоспособен…
— Это я знаю, он даже в Кремль не показывается… ты про что рассказывал?..
— Я рассказывал, что осенью, а дело было в восемнадцатом, в Симбирске, но… Николай Васильевич, — Адельберг налил профессору, — в то время, насколько мне известно, Ленина там не было, просто такая фантазия пришла в голову, что если бы он там оказался…
— А что за фантазия, Саша, расскажи!
Адельберг налил всем.
— Всю весну восемнадцатого года я провёл в Москве, разыскивал родителей Анны и своих и пытался найти генерала Мартынова, ты его помнишь, Николай.
— Конечно помню, в первые дни германской он попал к австрийцам в плен.
— Да, повоевать ему не пришлось…
— А он, насколько мне известно, здесь в десятом году командовал заамурцами? — поинтересовался Устрялов.
— Так и есть, был нашим с Николаем Аполлоновичем командиром…
— И неплохим, — подытожил Байков.
— Так вот! — продолжил Адельберг. — В конце весны, когда на Волге поднялись чехи, я решил, что пора мне двигаться на восток…
— А давайте, господа, — перебил его Байков, — помянем те времена! Много было надежд…
Тельнов всё не возвращался, и Адельберг, Байков и Устрялов подняли рюмки.
— Продолжай, Саша! Извини!
— …До Симбирска я добирался долго… сами помните, какие были дороги, что творилось на железке…
— А почему в Симбирск? Ты мне этого не рассказывал! — снова перебил Байков.
— В Самару в июле 1917 года уехали родители Анны и пропали…
— Как твои?
— Наверное! Никто не знает, выяснить не удалось! Добраться смог только до Симбирска, кривым путём. Туда приехал как раз в разгар боёв. Суета была и полная неразбериха. Все одеты одинаково, все стреляют. Кто? В кого? Наших можно было отличить только по белым повязкам на рукавах.
— А ты был в чем?
— В цивильном, конечно! В чем же я ещё мог быть, если приехал из Москвы? Носить мундир было невозможно! Так вот, я прямо на улице прихватил валявшийся рядом с каким-то убитым револьвер и стал пробираться к берегу Волги. Наших, то есть симбирцев, красные уже теснили — у них за спинами, как говорили, маячил сам Троцкий, в своём автомобиле…
— Это там его чуть не поймали?
— Нет, по-моему, это было то ли в Казани, то ли в Свияжске… Многие, в том числе и я, кто пешком, кто как, пробивались к железнодорожному мосту. Надо было перебраться через Волгу и соединиться с отрядом Каппеля. Кутерьма, стрельба такая, что казалось, пули пачками летят… Где пешком, где ползком, я добрался до конца последней фермы и прямо таки ссыпался с насыпи, — Адельберг ухмыльнулся, — кубарем, и тут бабахнуло… взрывная волна была такой силы, что уложила всех на землю…
Он секунду помолчал и затянулся папиросой.
— Взрыв был мощный, но мост устоял… а левый берег Волги — кто был, тот знает — низкий, правому, городскому не ровня, на правом возвышается Венец. Так вот, артиллерия Каппеля, всего несколько орудий, стреляла по красным из низины, с левого берега. Красные засели как раз на Венце, в самой высокой части. Потом выяснилось, что Каппель расположил свой штаб так, чтобы видеть отступление симбирцев, то есть совсем недалеко от моста, в лощине рядом с железнодорожной насыпью. Тут вижу: к нам — а людей, тех, кто только что перешёл на левый берег, было много — скачут три кавалериста — хорошим таким галопом. Артиллерия красных в это время перенесла огонь и стала обстреливать насыпь, справа и слева… Снаряды рвутся, люди падают, а эти к нам… Ну вот, в одном из них я узнал Володю Каппеля. Я встал, как мог, отряхнулся — надо выглядеть — подхватил саквояж и пошёл навстречу… Что-то Кузьма Ильич так долго возится!
— Да бог с ним, с Кузьмой Ильичом, дальше что было? Ты мне этого не рассказывал, — нетерпеливо заёрзал Байков.
— Дальше? Каппель тоже меня сразу узнал, ещё издалека, и направился прямо ко мне. Поздоровался, спросил: мол, какими судьбами? А я, хотя, и ждал, и искал этой встречи, но всё же несколько замешкался с ответом, наверное, взрывом оглушило. Он даже поинтересовался, не контузило ли меня? Мне надо было как-то выходить из положения, и я спросил: «Кто взрывал, мы или красные?» Он сошёл с коня и подал мне руку: «Да им-то зачем? Им наступать! Наша работа! А жалко, хороший был мост!» Я тоже подал ему руку, только сначала обтер об брюки. Мы стояли друг против друга, знаете ли, с каким-то одинаковым чувством неловкости.
Адельберг помолчал.
— Мы познакомились за два года до этого, ещё в Могилёве. Тогда мы были, как положено, в мундирах, нам не надо было думать, как приветствовать друг друга, что делать и о чём говорить. А тут, представляете, я стою в пыльной брючной паре, в туфлях, в фетровой шляпе, эдакий шпак. Каппель тоже в штатском… с белой повязкой на рукаве. Он тогда ещё сказал: «Вот так, полковник! Русские люди взрывают русский мост, печально, конечно, что и говорить, но не отдавать же его Тухачевскому. — И спросил: — Вы уж простите мою бестактность, но, как я полагаю, в гости к нам — вы?» — «Прошу располагать мной, господин…» — я не знал, как к нему обратиться. «Подполковник! — заметил он. — В наше время, Александр Петрович, чинов не присваивают, да и не в этом дело».
Адельберг пригубил коньяк.
— А ведь я его хорошо помнил, — всегда улыбчивый и живой, он почти никак не переменился за это время, если не считать непривычного гражданского платья. Те же, знаете ли, жёсткие русые волосы, курчавые, и так же расчесаны на прямой пробор. То же… никто из вас с ним не был знаком?..
Устрялов утвердительно кивнул.
— …то же широкое лицо, — продолжал Адельберг, — и глаза голубые, со смешинкой, та же бородка.
— Он ведь служил у красных в Самаре у Куйбышева, в штабе Волжского округа? Хотя тогда многие служили, и не только у Куйбышева! — заметил Ба́йков и обратился к Устрялову: — Это из-за этого у него был «ледок» с Колчаком?
— Нет, уважаемый Николай Аполлонович! Не из-за этого! Сибирское правительство было кадетское, а Самарское — эсеровское. Каппель влился в Белое движение с самарцами, и почти до конца его считали близким к эсерам, хотя таковым он не являлся, — ответил Устрялов, — но это я уже потом, в Сибири, узнал. Однако продолжайте, Александр Петрович, прошу вас!
— Да, благодарю. Так вот! Стоим мы так, беседуем, и тут недалеко, саженях в пятнадцати, наверное, взорвалась шрапнель, выпущенная красными. Мимо нас бежали с обеих сторон два добровольца, тоже с белыми повязками… Как упали ничком и дальше не шевелились. Владимир Оскарович не дрогнул и спрашивает меня: «Не отвыкли ещё?» Я посмотрел на него, на его коня, тот при разрыве тоже не дрогнул. «Думаю, что нет!» — «Вот что, полковник, я сейчас черкну вам записку, мой штаб расположен воон в той лощине, идите туда, скоро мы будем отсюда сниматься, тогда поговорим».
Прощаться я не стал, взял дирекцию на лощину, где находился штаб. Я от Волги шёл медленно; горизонт впереди немного повышался; оттуда из высоких плотных кустов стреляли по красному уже Симбирску на предельном возвышении пушки Вырыпаева, полковника, он тоже присоединился к Каппелю в Самаре. Справа, на некотором отдалении, по насыпи и мосту ещё бежали люди — последние. Я недалеко отошёл, и даже видно было, как у них вздрагивали винтовки, — это они стреляли по тому берегу. Сейчас я это всё вспоминаю, но как в тумане, даже не знаю почему… Вот так я шёл к лощине; смотрел под ноги; видел траву, начинала жухнуть, сентябрь был сухой… Рвалось то тут, то там, мешало думать…
— А о чём вы могли тогда думать? — спросил Устрялов. — Надо было бежать в укрытие!
— Думал о том, что хорошо, что я его сразу встретил! О том, что если доберусь до штаба живым, значит, первую половину пути сюда, на восток, я прошёл. Мне тогда эта простая мысль показалась неожиданной и какойто радостной! Давайте, господа, ещё по одной, — сказал Адельберг и на правах хозяина разлил коньяк.
— Интригуешь, Саша, рассказывай, что было дальше! — стал подгонять Байков.
— Я и рассказываю! Так вот! Вдруг так бабахнуло, я с ног — как подкошенный. Лежал, правда, недолго, поднялся, отряхнул землю и понял, что взорвалось совсем уже рядом. Честное слово, какаято ошалелость была в голове, и тогда я подумал, что надо бы двигаться быстрее — тут вы правы, Николай Васильевич, — а то вторая половина пути могла оказаться совсем короткой!
Они выпили.
— И тут, почти сразу, взорвалось ещё раз, опять рядом. Я увидел впереди яму или воронку и добежал до неё. Через несколько секунд отдышался, выглянул в сторону Симбирска и сразу вспомнил — Ленин-то родом отсюда, как и Керенский…
— Родила же земля два чудовища в одном месте, — задумчиво промолвил Байков.
— …я и подумал: «Так это, наверное, вы, уважаемый товарищ Ленин, сидите во— он на той колокольне и управляете огнём?» — и сразу понял, что два взрыва, эти два посланных красными снаряда, предназначались для меня, рядом никого больше не было. Первый лёг, ещё дымилась воронка, — справа, второй — в десяти саженях впереди, а третий… А третьего, господа, это я осознал очень ясно, ещё не было, и вдруг я увидел, что к моей яме бежит сломя голову какойто мужчина с белой повязкой, свой, то есть. И тогда же прилетел третий! Снаряд упал прямо под его пятки, и я увидел, как его забросило далеко вперёд. Вот такая картина!
Адельберг замолчал.
— Ну? — нетерпеливо спросил Байков.
— Всё произошло в течение нескольких секунд: два взрыва, яма, третий взрыв, и тогда я понял, что третий снаряд предназначался мне… И ещё я понял, что больше сюда стрелять уже не будут, потому что красный корректировщик наверняка принял попадание в того бежавшего мужчину с белой повязкой, добровольца, за попадание в меня. Сами понимаете, засечь такую подмену, на таком расстоянии, было невозможно. Когда до меня это дошло, их корректировщик, скорее всего, был уверен, что я убит, и стал искать другую цель.
— А доброволец? — одновременно спросили и Байков, и Устрялов.
— Доброволец? Вот это было любопытно. Вы уж простите меня за такой длинный рассказ, но это было самое интересное. Я посмотрел в ту сторону, куда он должен был упасть, потом посмотрел на город и зацепился взглядом за колокольню, где, скорее всего, засел тот самый корректировщик, и в этот момент прямо у меня на глазах верхушка колокольни лопнула, эдак бесшумно брызнула красным огнём и исчезла. И знаете, что я подумал?
— Что?
— А я подумал: «Молодцы! Вот тебе! Ленин! Прямым попаданием!»
Байков ухватился за живот:
— Как ты подумал? «Вот тебе! Ленин»?
— Да, я так и подумал!
Байков и Устрялов смеялись так громко, что вошедший в этот момент Кузьма Ильич застыл в дверях.
— Что это вы, господа?
Вытиравший слёзы Байков только замахал ему рукой: мол, входите и не мешайте.
— А дальше? Что было дальше? С этим добровольцем? — пытаясь както сдержать смех, спросил Устрялов.
— А представьте себе, ничего! Я выбрался из своей ямы и увидал его. Он лежит и, гляжу, даже пытается приподняться, эдак на локтях. Сами понимаете, мы привыкли ко всяким положениям смерти, но тогда она только повисела над нами и уже куда-то улетела, наверное, искать себе другую жертву. А человек был жив и даже не ранен, у него только были начисто срезаны подмётки сапог, и из них торчали, никогда этого не забуду, розовые ступни. Я тогда даже подумал про смерть, что, мол, о! неудачница! А доброволец тряхнул головой и сел, его кепка лежала чуть поодаль, она была вся изорвана и растерзана, как будто бы её грызли собаки. Я его спросил: «Вы можете идти?» Он посидел ещё, поводил из стороны в сторону глазами, ошалелыми, потом попытался подняться, пошатнулся… ну я подхватил его, и так мы с ним до штаба и добрались. Вечером отряд Каппеля собрался, сели на катера и баржи, и мы отвалили от берега… Вот так я в мыслях распорядился жизнью вождя… и спас добровольца, наверное!
Байков ещё продолжал смеяться, а Устрялов спросил с серьёзным видом:
— И что, так бывает, чтобы снаряд разорвался под ногами у человека, и только срезал подметки сапог, и даже кепку сорвал, а человеку при этом — ничего?
Байков немного успокоился и ответил за Адельберга:
— Бывает, Николай Васильевич! Всякое бывает! Помнишь, Саша, — он обратился к Адельбергу, — у нас под Львовом одному прапорщику снесло половину черепа? Помнишь? Скальпировало и даже мозг оголило! Так он ещё трое суток жил. Потом, правда, умер!
Устрялов услышал это и даже отодвинул рюмку, которую уже намеревался выпить.
— Разные бывают случаи. Бывают и такие, что вспоминать не хочется. Саша, ты не ездил в полк, тот что стоял в лесу, и его накрыла австрийская тяжёлая артиллерия, в каком же году это было? — Байков задумался. — Вот так, уже и запамятовал!
— Нет, но я помню этот случай по сводкам!
— Вот там было — не приведи господь! Действительно смотреть было страшно. Думали, что густой лес укроет и спасёт, а всё вышло наоборот. Крупнокалиберные снаряды превратили лес в острые иглы и спицы. Стволы расщепило, людей рвало не только снарядами и осколками. Снаряды разрывали деревья, а те разрывали людей, да ещё как, — представьте себе тела или части тел, нанизанные на расщеплённые стволы, как на зубочистки, только гигантских размеров. Весь полк был уничтожен, не осталось даже раненых. По крайней мере, пока мы туда добрались, точно никого не осталось, а шлито всего часа три! Вот как бывает. Но и это, скажу я вам, не самое страшное.
— А что же?
— Сотни целёхоньких трупов, сваленных на городской площади: дети, женщины…
— Это ты про киевскую ЧК?
— Про неё, родимую! А вы сожалеете, что в Москве может умереть Ленин… и что-то начнётся…
— Ладно, господа, что мы всё старое перетряхиваем, может быть, ещё одну партию?
— Спасибо, Александр Петрович, но уже поздно. Моя супруга, думаю, скоро засобирается, — сказал Устрялов и таки выпил свою рюмку. — Думаю, что не успеем, так, может быть, лучше оставшееся время просто… поговорить?
— Поддерживаю! — сказал Байков. — Давайте, господа, нальём нашему победителю, и пусть он продемонстрирует своё искусство. А? Кузьма Ильич? Что вы там принесли?
Все посмотрели на Тельнова, он уже собирался подсесть к столу, но остановился и сказал:
— Это вы всё германскую вспоминаете! Там просто было — не с народом, с иноверцами воевали, а вы Гражданскую вспомните! Да казачков тех! А? Александр Петрович?
Адельберг, Устрялов и Байков удивлённо переглянулись.
— Нет, Кузьма Ильич, мы Гражданскую и вспоминаем, вы не присутствовали, но только не про тех казачков, как вы изволите их называть!
— Да, Кузьма Ильич! Согласен! — сказал Байков. — И в германскую мы не с иноверцами воевали, а с теми же христианами, кого вы там нашли иноверцами?
— Нет, господа, эдак мы далеко уйдем, — произнёс Адельберг и уложил карты в деревянную коробку, где уже лежали мелки и щётка для очистки сукна. — Я, Кузьма Ильич, тоже иноверец! И Анна Ксаверьевна!
Тельнов понял, что сказал что-то не то и смутился:
— Я не это имел в виду, Александр Петрович! И вы, и Анна Ксаверьевна…
— Я лютеранин, а Анна Ксаверьевна — католичка, так что же вы имели в виду… — Адельберг внимательно смотрел на старика, тот смущённо молчал. — Опасная тема, не стоит продолжать. Покажите нам лучше ваши письмена.
Тельнов вздохнул, будто почувствовал свою вину, и положил на стол несколько дощечек. Устрялов и Байков взяли и стали разглядывать. Кузьма Ильич в это время подскакивал на месте.
— Вы, Кузьма Ильич, не переживайте. — Байков рассматривал написанную на дощечке икону. — Изрядная работа, должен вам сказать. Я не специалист по иконописи, но, помоему, вы их пишете, как на холсте, грунтуете, а потом пишете маслом, так?
Тельнов кивнул.
— Но дерево не холст, Кузьма Ильич! Дерево впитывает воду и делает это постоянно, то впитывает, то сохнет, а краска трескается и облетает. Правильно? И вам приходится поверху подновлять, так?
Тельнов кивнул.
— А вы попробуйте всю доску покрыть лаком, как это делают китайцы, не пробовали?
— Нет!
— Попробуйте, этим самым вы доску как бы законсервируете. А по лаку пишите! Я думаю, так будет долговечнее, и краски будут много лет сохранять свою яркость и будут крепкими. Вот такой мой совет вам за прикуп! А так, — Байков взял из рук Кузьмы Ильича другую иконку, — на мой взгляд, очень хорошо. Саша! — Он обратился к Адельбергу. — Скажи Кузьме Ильичу, как по-китайски будет лак?
— «Ци»! — сказал Адельберг, посмотрел на Тельнова и увидел его смущение. — Ну вот, господа, — мы провели — как это называется в Советской России? — «ликвидацию безграмотности»? Да? Николай Васильевич?
Устрялов тоже вернул Тельнову иконку:
— Да! Это так и называется — «ликбез»!
«Лик, бес» — «ликвидация бесов», — мелькнуло в голове у Тельнова.
Адельберг, довольный тем, что ему удалось вывести Кузьму Ильича из смущения, обратился к Устрялову:
— Николай Васильевич! Мы с вами не закончили о последних новостях «оттуда». Я с этим своим Симбирском увёл вас в сторону…
— Саша, — перебил его Байков, — ты, надо сказать, так красочно всё поведал! Я с удовольствием слушал! Ты хороший рассказчик! Тебе бы написать это всё, а Николай Васильевич помог бы опубликовать! Как идея?
Адельберг усмехнулся:
— Нет, Коля! По писательской части у нас ты. Если хочешь, могу подарить сюжет.
— Шутишь, Александр, чужого не берёмс! Да! Так что там, в Советах? — Спросил Байков Устрялова.
— Возможно, скоро не станет Ленина, — спокойно ответил тот.
— И вы об этом говорите вот так? — Байков снял пенсне и близоруко уставился на собеседника. — Как будто в Чуринский магазин привезли очередную партию тёртого хрена?!
— К чему тут эмоции? Когда-нибудь нас всех не станет…
— Про нас всех никто не заметит, кроме наших близких, а Ленин… Не с него ли всё началось?
Устрялов встал:
— Немного разомну ноги, господа. — Он был высок и тяжёл, засунул руки глубоко в карманы, прошёлся к окну и развернулся к собеседникам. — И с него, уважаемый Николай Аполлонович, и не с него! Но уверен, что на нём не закончится!
Байков, видимо, не расслышал последней фразы, Адельбергу показалось, что сегодня его старый друг и сослуживец был особенно эмоционален.
— Как так? Разве не он приехал в Россию и устроил Октябрь?
— Он-то он! Но он приехал в Россию после Февраля, заметьте!
Адельберг смотрел на гостей, слушал их и думал о том, что он сам так и не смог ничего объяснить себе… хотя и пытался все эти годы.
— Ну и что? Февраль принёс в Россию свежий ветер…
— Который всё и смёл!
— Что вы имеете в виду?
— А то, что он дал столько демократий и свобод, что Россия не смогла их переварить. — Устрялов на секунду замолчал. — Дело в том, уважаемый Николай Аполлонович, что у Февраля не было заказчика!
— Как это?
— А так! У каждой революции есть свой заказчик. Если бы у Февраля заказчиком был чеховский Лопахин, помните, из «Вишнёвого сада»? Только не один Лопахин, а много Лопахиных, чтобы весь народ был — Лопахины!
— Да, был такой персонаж! — подтвердил Байков.
«Помним!» — сам себе ответил Адельберг; ему становилось интересно, в словах гостя он слышал какуюто глубинную правду, которая до этого была от него сокрыта.
— Вот и получается, — спокойным, сильным голосом продолжал Устрялов, — что Февраль зрел, зрел, а состоялся благодаря нескольким тысячам жителей Петрограда, которым не понравились очереди за хлебом, хотя это было вполне оправданно для страны, которая ведёт многолетнюю и тяжёлую войну. А строй, я имею в виду монархический строй в России, к тому времени одряхлел до такой степени, что это лёгкое революционное волнение его и смело…
— Тут вы, наверное, правы! Николаша в каком году бросил гвардию на фронт? В шестнадцатом? — Байков обратился к Адельбергу.
— Практически с самого начала! — поправил тот. – Кавалергарды, кирасиры и конногвардейцы ушли на Пруссию в первые дни, в июле…
— Поэтому, если бы он этого не сделал, — Байков, как будто бы не услышал поправки Александра Петровича, — не сделал этой ошибки и не лишил бы столицу верной ему гвардии, то Февраля могло и не произойти! Не так ли?
— И так, и не так! Февраля в том виде, в котором он произошёл, могло действительно не случиться, а вот с Октябрём может оказаться посложнее.
Все внимательно смотрели на Устрялова.
— Прямого ответа на этот вопрос я не дам — относительно неотвратимости Февраля. Такие, как я, его долго готовили, вспомните Государственную думу. Но — и здесь вы со мною спорить не станете, — большевики пообещали России то, чего много миллионов русских крестьян ждали несколько сотен лет…
— Землю? Мир?
— Да! Я могу привести вам один пример из восемнадцатого года, причём из Берлина. Занятный пример!
— Интересно! — Байков снял пенсне, протёр и снова насадил на переносицу. — Слушаем!
Адельберг смотрел на Байкова и Устрялова и был рад тому, что его не приглашают принять активного участия в разговоре, он мог оставаться просто слушателем, так ему легче было осмысливать то, что сейчас произносилось в кабинете.
— Вы знаете, в Берлине наши пленные офицеры, они остались там после поражения Германии и начала в России Гражданской войны, то есть, наоборот... Понятно, что они собирались и, как мы сейчас, рассуждали о том, что происходит.
— Так— так! — живо отреагировал Байков.
— Они организовали своё издание — газету «Мир и труд». — Устрялов посмотрел на часы. — Видимо, мне скоро придётся заканчивать, я думаю, супруга вотвот попросит меня отвезти её домой, поэтому я постараюсь быть кратким.
— Да— да! Конечно!
— Так вот! Одним из организаторов был некто Вэ Бэ Станкевич. Он вот так рассуждал о возможном своём выборе, заметьте, господа, это было в самом начале Гражданской войны…
— И что же было в его рассуждениях?
— А было вот что! Постараюсь воспроизвести дословно из его воспоминаний, он опубликовал их в двадцатом году в Берлине, за точность не ручаюсь, но его рассуждения были таковы: «Все фронты составляют лишь осколки прежнего целого, обломки единой политической правды. На каждом из них имеются лично знакомые мне люди, которым я верю не менее, чем самому себе, и которые теперь искренне и честно думают, что благо народа и даже человечества зависит именно от победы их линии поведения. Куда же мне пойти? К Деникину, представителю военнонациональной идеи, с которым шла работа в течение всей войны, и вместе с большинством моих друзей бороться с большевиками за то, что они исказили идеи революции? Или к литовцам, так как я по происхождению литовец, и вместе с друзьями отстаивать независимость Литвы? Или пойти к украинцам, на чьей гостеприимной территории я находился и которые тоже бились с большевиками? Или к донцам, по знакомству с Красновым, который примет прежнего комиссара гостеприимнее, чем непреклонный Деникин? Или к грузинам, которые отстаивают близкие мне идеи самоопределения народов и где работают бывшие соратники Церетели и Вайтинского? Или к Колчаку и Дитерихсу, торжественно продвигающимся к Волге? Или к их противникам в Сибири, которые не могут простить им разгона Директории? Или к полякам — ведь мой родной язык польский? Или…» Дальше он рассуждает ещё о нескольких вариантах, но самое интересное в конце, послушайте, это занятно: «…наконец, к большевикам — ведь они — остатки русской свободы и революции, у них был бы представлен большой простор, и даже в военной среде я нашёл бы людей, к которым отношусь с полным уважением…»
— Каков размах у этого вашего Станкевича и к грузинам, и к полякам… мне это непонятно! — вскричал Байков.
— Не буду говорить, что понятно мне, кроме одного — он, Станкевич, видимо, один из первых заговорил о том, что чтото можно и с большевиками! Вот что главное в этой цитате! Помоему, это и есть отличие Февраля от Октября!
Байков посмотрел на Адельберга:
— Саша, как ты понимаешь, оказывается, пока ты в Сибири, а я на Дону… с большевиками что-то можно было?.. Вот, значит, как?
Адельберг промолчал, ему было интересно, как отреагирует Устрялов.
— Ну что ты молчишь?
— Продолжайте, Николай Васильевич! ⸺ попросил Адельберг.
— А это значит, что именно большевики…
— Оседлали революцию?! — перебил Устрялова Байков.
— «Оседлали»! Можно и так сказать, только они правильно услышали народ…
— А их цели? А мировая революция? Разве этого хотел народ? Он и слыхом не слыхивал о мировой революции. И что такое коммунизм и социализм? Разве о том, какими должны быть эти «коммунизм и социализм», кто-нибудь написал?
Устрялов слушал Байкова с доброй улыбкой.
— И это правда! Поэтому большевики и мечутся между «трудовыми коммунами» Троцкого и НЭПом. Ещё Горький говорил, что экономической программы у них нет.
— Так что же они дали народу?
— Мало! Но правят сейчас в России они, а не мы!
— Это правда! — с грустью подытожил Байков. — Не мы!
— Однако большевики, — Устрялов отошёл от окна и вернулся на место, — мало с чем справляются. Им не хватает хороших специалистов. Вот это страшно. И здесь — надо бы помогать им! Если мы печёмся об интересах народа и России, а не только о себе самих. Вот и разница. Февраль, наш, не состоялся, а Октябрь — их… А то, что я говорю о возможном уходе Ленина так спокойно, так уж, Николай Аполлонович, не обессудьте, — не будет Ленина, будет кто-то другой, и нам не опоздать бы или не оказаться в позиции плебса на галереях Колизея: пока мы будем выбирать, куда показать пальцем, — сказал Устрялов и сначала поднял большой палец правой руки, а потом опустил, — арена предложит Риму свои вариации жизни; тогда трудно будет управлять ареной…
Он не успел договорить, в кабинет вошла Анна Ксаверьевна:
— Ну что, гости дорогие, как вы тут?
— Как там Наталья Сергеевна? — переключился на неё Устрялов.
— Всё хорошо, Николай Васильевич, мы тоже сидим и беседуем… Вам чтонибудь нужно, Саша?
— Нет, Анни, если только фруктов!
— Хорошо, я сейчас принесу. А ты Сашика не видел?
— Нет, он не заглядывал.
Анна Ксаверьевна оставила гостей, вышла и плотно прикрыла дверь. Она прошла несколько шагов до детской, заглянула и увидела спящего Сашика: «Бедненький, — подумала она, — ему было сегодня так скучно!»
Она успокоилась и вернулась в гостиную, а проходя мимо кабинета, снова услышала громкие голоса мужчин.
«Езус Марья! Почему они всё время спорят об одном и том же — «коммунизм», «большевизм»? Живём в спокойном, мирном городе, а они всё никак успокоиться не могут! У них дети растут, у когото рождаются, а они сами как дети — всё про войну!»
Она вошла в гостиную, в кресле под бра сидела Наталья Сергеевна, рядом с нею на столике стояла чайная пара, блюдце с вареньем и второе блюдце с бисквитным пирожным.
— Что, голубушка, не можете остановить ваш выбор?
Наталья Сергеевна улыбнулась:
— Сижу и мучаюсь, знаю, что, кроме чаю, мне сейчас ничего не следует, разве что фрукты, а рука так и тянется, причём, Анна Ксаверьевна, не к варенью, а именно к бисквиту, да чтоб потолще и послаще! А? Как вам это нравится?
Анна тоже улыбнулась и мягко, как старшая сестра, посмотрела на гостью. Она была немногим старше Натальи Сергеевны и имела одного сына, а Устрялова собиралась рожать уже второго, и тем не менее Анна чувствовала своё преимущество — она была хозяйка дома, и её сын был намного старше их первенца.
— Я когда была беременна Сашиком, восемь лет назад, Александра Петровича рядом не было, он уехал на германскую, конечно, в начале была прислуга, но разве она может заменить… вы понимаете…
— Да, это счастье, когда муж и отец детей рядом!
— Вам сейчас хочется сладкого, а я не могла выбрать — мне одновременно хотелось и сладкого, и солёного, и спать. Почемуто я, особенно на ваших месяцах, всё время хотела спать. И мутило — меня всё время ужасно мутило.
— А я, вы знаете, первого, Серёжу, носила совершенно спокойно, только на последних месяцах болела спина, а сейчас просто как кто вселился в меня.
— Так в вас и вселился или вселилась!
Наталья Сергеевна удивлённо посмотрела на Анну:
— Ах да! — и засмеялась. — Конечно! Я даже не сразу вас поняла! А что там наши мужчины?
— Наши мужчины, — Анна с загадочной улыбкой выбирала фрукты и говорила с паузами, — снова выигрывают битвы у австрийцев и германцев и проигрывают войну большевикам.
— Дети, ну прямо дети — бородатые, усатые и в пенсне! Я помню, когда мы с Колей приехали в Иркутск, это было в девятнадцатом году, да ещё на зиму глядя, помню, как он не мог выбрать, что ему делать в первую очередь — служить Верховному или выбирать комнату для нашего жительства. Так и метался. Я смотрела на него, всё понимала, и мне было так его жаль…
— Это важно, что вы его понимали и жалели. Мужчинам это всегда так необходимо, они ведь не могут заниматься одной только семьёй. И что же он выбрал?
Наталья Сергеевна рассмеялась, и вид у неё был очень довольный.
— Оказалось, что он и в присутствие ходил, и интересовался квартирным вопросом!
— Значит, совмещал!
— Да!
— Ну и хорошо! Сейчас, голубушка, я отнесу им фрукты и вот коньяк, у них заканчивается, и вернусь. Вы пока не торопитесь?
Наталья Сергеевна повернулась к часам:
— Я думаю, часик я ещё выдержу, пусть поговорят, а то ведь, как вернёмся, Николай Васильевич снова усядется писать статьи, отвечать своим корреспондентам…
Анна вышла за дверь и снова услышала голоса мужчин, отчётливее всего был слышен голос Николая Аполлоновича Байкова. Она вошла.
— …Это нисколько не обеспечивает будущего, но делает его крайне возможным… — услышала она, видимо, окончание его речи.
— Цитируете Александра Ивановича! — с усмешкой глядя на Байкова, резюмировал Устрялов.
— Графа Герцена! — с неожиданным пафосом ответил Байков.
— Бастарда! — с той же усмешкой добавил Устрялов.
— Революционного бастарда, заметьте!
— Играете словами, уважаемый Николай Аполлонович! — Устрялов как скала стоял возле стола, сложив руки на груди, и спокойно смотрел на Байкова.
Анна глянула на мужа, тот не отрываясь смотрел на спорящих и принял из её рук вазу с фруктами и коньяк. Он думал: «Байков цитирует Герцена!!! Потомок древнего дворянского рода, «офицерская косточка», внучатый племянник самого Шамиля́ — цитирует революционера Герцена!!! Что-то, видимо, не так в Датском королевстве! — думал он, но не вмешивался. — Интересно, чем они закончат!»
— Не буду вам мешать, господа, однако чем о политике, вот лучше бы обсудили этот сорт коньяка, правда, Саша? Вы такого ещё не пробовали! — сказала Анна и подумала: «Настоящие дети, права Наталья Сергеевна — с бородами и в пенсне!»
Байков шумно выдохнул, взял бутылку, на которой не было этикетки, и с удивлением посмотрел на Александра Петровича, тот перехватил взгляд и пояснил:
— Председатель Грузинского общества князь Хаиндрава презентовал нашему Географическому обществу от своих виноделов. Сказал, что выделано из какихто диких сортов китайского винограда.
— Я знаю Хаиндраву, очень дельный банкир и общественный деятель, но впервые слышу о том, что он князь.
— Не в курсе деталей, но выдаю за правду услышанное. Давайте пробовать! — сказал Адельберг, он был уже рад переменить тему, и открыл бутылку.
— Запах приятный, можно сказать — букет! — Устрялов поднял рюмку и посмотрел на свет. — И цвет очень красивый, посмотрите, господа!
Байков тоже поднял рюмку:
— Да! Видимо, не один год настаивался в хороших дубовых бочках, а на вкус?
Коньяк оказался ароматным, приятным и снял напряжение в разговоре. Байков выпил ещё рюмку, похоже было, что это смягчило его настроение, и он сказал:
— Я-то, господа, навоевался, да, собственно, никогда и не был сторонником войны, по мне так лучше бродить по тайге и ловить тигров или собирать гербарий!
Адельберг перебил Байкова и обратился к Устрялову:
— Вы, Николай Васильевич, не наслышаны ещё об охотничьих похождениях Николая Аполлоновича?
Устрялов крутил пустую рюмку и принюхивался к остаткам коньяка на донышке.
— Действительно хороший напиток, передайте привет и благодарность князю, а может быть, они наладят тут производство, это было бы отлично… налейте мне ещё рюмочку, Александр Петрович. — Он протянул рюмку Адельбергу. — И, вы знаете, я вам очень признателен за наше знакомство, о Николае Аполлоновиче я слышал и даже в книжном магазине видел сборник его рассказов «В лесах и горах Маньчжурии», — если не ошибаюсь, четырнадцатого года издания…
Байков удовлетворённо кивнул.
— И если бы я был упрежден, что сегодня буду иметь удовольствие познакомиться с автором, я бы этот сборник купил и прочёл…
— Я вам подарю!
— Ну вот, — сказал Адельберг, — значит, вы теперь имеете возможность составить ваши планы на ближайшее будущее. А про охоту я не зря сказал, до германской его рота 5-го Заамурского полка так и называлась — «тигровой», так ловко они ловили тигров… И на фронте отличились и даже сохранили название свое «тигровое».
— Ну ладно, господа, смущать меня, — отмахнулся Байков. — Я действительно, хотя и хлебнул, что в Галиции, что на Дону, что в Киевской ЧК, а всё же человек больше мирный, хотя и…
— Ладно говоришь, Николай Аполлонович, — перебил его Адельберг, — однако же что тебя привело в двадцать втором к Дитерихсу, во Владивосток?
— Саша, Бог с тобой! — Байков посмотрел на Адельберга и перекрестился. — Я и был там всего лишь — сентябрь. А как услышал, что наши войска переименованы в «рати»… Нас — «рать»! Мы смеялись, но было грустно. А сам он чуть ли не витязь!.. А хороший генерал, да только не политик! — Байков замолчал и грустно покачал головой: — В октябре или в конце сентября я уже был здесь, в этом благословенном захолустье, через год после тебя, помнишь?
Адельберг согласно кивнул.
— Вы спрашивали, — обратился к Байкову Устрялов, — о способах большевиков образовать свой строй?
— Да! Интересно, как они собираются это сделать?
— На базе утопической коммуны. И в результате человек, если он решался подчиниться их коммунистическим декретам, просто не выживал. Он бы умер с голоду через пару недель, поскольку легально, кроме восьмушки сомнительного хлеба и тарелки бурды из гнилого картофеля, достать, по крайней мере в начале 1921 года, было ничего нельзя. Вся Россия и сами коммунисты жили вопреки их же декретам, вся страна в то время спекулировала…
Байков оживился:
— Так и мы о чём, да, Саша? А? Кузьма Ильич? – обратился он к старику.
— Я бы с вами согласился, Николай Аполлонович, однако время идёт… — спокойно парировал профессор.
— И куда же?
— Это уже «общее место», рассказывать про их НЭП, скажу из более раннего периода, и, может быть, в моих словах вы найдёте подтверждение своим мыслям. Так вот, накануне НЭПа наша эмиграция везде, и в Европе, и здесь, на Востоке, была одного мнения, и его выразил Арцыбашев, он сказал, что «если Россия не может быть спасена иным путём, как через примирение с большевиками, то и не заслуживает она спасения, и пусть гибнет!» И ещё интересно, он добавил: «…и да будет это место пусто!» И пошла подготовка новых армий, и «дай нам, Запад, деньги», и провокации, и шпионы…
— А как же иначе?
Адельберг внимательно и даже с некоторым внутренним волнением слушал этот диалог. В двадцать первом году он досиживал своё невольное таёжное заточение и мог философствовать только с Мишкой, а потом был Благовещенск, а потом «возвращение к себе» и привыкание к новой жизни в семье, а в это время в мире всё русское бушевало и жило своей жизнью.
— А большевики показали, «как иначе»! Они вернули товарноденежные отношения, попросту говоря, вернули хозяйствование в его самом простом и доступном смысле. И мы, некоторая часть интеллигенции, заметьте, в большинстве своем «кадеты», поняли, что для того, чтобы родина не ушла в небытие, надо, уже просто необходимо, сотрудничать с большевиками, объясняя элементарное, как у Фёдора Михайловича Достоевского, «деньги — это чеканная свобода»…
Устрялов говорил спокойно, без всякого напряжения и какоголибо специального задора, Адельбергу его манера нравилась и нравилось то, что задор его друга и спорщика Байкова стал как бы тоже сходить на нет.
— Даже вот, большевики пригласили моего товарища и единомышленника по идее профессора Ключникова Юрия Вениаминовича на мирную конференцию в Генуе, и не без пользы: мы уже просчитали, что Россия Западу почти ничего не должна…
— Это как так? — удивился Байков.
— Вот, вот, — улыбнулся Устрялов. — Это занятно, господа! Но если справедливо посчитать потери России в мировой войне, людские и материальные, хотя бы то, что Россия ничего не получила в качестве пусть и прошлого, но всё же участника Антанты; да ещё то, что многие народы, которые вышли из империи и обрели свободу, тоже должны за это заплатить, вот и получается, что долг России — ничтожен. И если это зачесть, то Запад мог бы выделить нынешней России выгодные кредиты на восстановление хозяйства и стать партнёром России на европейском рынке…
— Любопытно!
— Да! Это действительно любопытно! Если хотите, позже я мог бы вам предложить эти расчёты.
— Интересно!
Адельберг видел, что под влиянием доводов Устрялова пыл Байкова окончательно прошёл, и подумал: «Если так мирны и вразумительны наши политики, то нам и подавно не о чем беспокоиться. Надо просто жить и делать своё дело! Хотя если по чести, то ни один из них не ответил на вопрос – откуда взялся Февраль, и откуда Октябрь?»
— А вообщето надо туда ехать! — спокойно подытожил Устрялов.
— И прямо в лапы ЧК! — ударил в ладоши Байков.
— Думаю, что мне нет причин бояться или даже опасаться ЧК, я в боевых действиях не участвовал.
— Да? — снова взволновался Байков. — Вы не участвовали?! И вы думаете, их это волнует?
Вопрос повис в воздухе, на него никто не ответил, уже чувствовалось, что политическая дискуссия начала выдыхаться, и, как бы в подтверждение этому, Байков после некоторого молчания спросил:
— Саша, а ты помнишь, как мы с тобой ходили к карпатской ведьме?
Устрялов и Тельнов с удивлением посмотрели сначала на Байкова, а потом на Адельберга, тот не сразу ответил, только посмотрел и сказал:
— Один раз, в Карпатах, мы с Николаем действительно попали в довольно странные обстоятельства, но… Николай… — Он обратился к Байкову: — Я тогда до неё не дошёл, поэтому расскажи сам!
Николай Аполлонович Байков ухмыльнулся, покачал головой и сказал, глядя на Устрялова:
— Ничего не бояться и не опасаться — это, конечно, геройское дело, однако…
Все смотрели на него.
— Иной раз и не знаешь, как всё может обернуться! Я, господа, сам никогда не предполагал, что реальное и нереальное может находиться так близко друг от друга! А потом нереальное, даже мистическое, оказывается реальным!
— Николай Аполлонович! — Адельберг налил ему рюмку и стал чистить апельсин. — Ты, помоему, взял манеру Кузьмы Ильича — интриговать!
— Да? Ты так думаешь? — Байков удивился. — Я, однако, хочу сообразить, с чего начать.
— Начинай с начала, для верности! — ответил Адельберг.
— Ну, с начала так с начала! Даже может так статься, что я отвечу вам, Николай Васильевич, по поводу того, что с вами может быть в России, если вы туда вернётесь, — вздохнул Байков, немного подумал и сказал: — Иногда начало оказывается в конце, поэтому я начну с конца, то есть с Киевской ЧК, после чего я оставил Россию! Я буду краток! Когда на Дону всё закончилось, я оказался в Киеве. ЧК там уже вовсю свирепствовала, хватали на улицах, выбирали «по одёжке» и расстреливали, особо не канителясь. Трупы вывозили телегами и грузовиками, а иной раз, когда у них была запарка, то по нескольку дней трупы горой лежали прямо на площади. Мне на тот момент пока удавалось избежать ареста, однако несколько раз я видел эти горы убиенных, раздетых догола, и тогда почему-то у меня в памяти всплывала эта странная история. А она произошла, как вы уже поняли, — он кивнул в сторону Адельберга, — в германскую. Мы стояли в предгорьях Карпат, и было затишье. Я, как вам уже доложил Александр Петрович, охотник, и не хотелось зря терять время. Помнишь, Саша? Пластуны доложили, что в горах, не очень далеко, живёт какая-то ведьма, карпатская прорицательница, или предсказательница, или вместе — и то и другое. Так вот, нам стало скучно во время этой передышки, и мы с Сашей решили прогуляться по горам, там дивная охота, и заодно познакомиться с этой ведьмой.
Байков рассказывал, поглядывая то на Устрялова, то на Тельнова, обращался и к Адельбергу, и тот согласно кивал.
— Идти было неизвестно куда, поэтому мы обратились к местным гуцулам. Они, должен вам сказать, долго отказывались, — боялись её и не решались. Но деньги делают своё, и один всё же согласился, но только сразу сказал, что доведёт только до определённого места, а дальше мы пойдём сами, и мы пошли!
Как шли, рассказывать не буду, горы есть горы, а тропа, она и есть тропа. В одном месте, у большой скалы проводник-гуцул встал и дальше идти отказался, мол, вот тропа идёт, и вы по ней идите прямо к ведьме, а я здесь вас подожду. И соврал, подлец, на обратном пути мы обнаружили, что он убежал, деньги-то он заранее получил.
Адельберг слушал, вспоминал и улыбался.
— До этого, — продолжал Байков, — тропа всё вверх шла, почти до того места, где остался гуцул, а потом пошла вниз и упёрлась в ручей, красивый такой, между валунами течёт… Я перешёл прямо по воде, а Саша решил ног не мочить…
— Я, как самый большой умник, — вступил Адельберг, — решил перепрыгивать с валуна на валун и свалился.
— Да, Саша, расскажи с этого места!
— С валуна я упал и подвернул ногу, боль была адская, нога распухла, идти я дальше не мог, да и Николаю был в тягость, поэтому сказал ему, мол, ты иди, а я останусь здесь, дождусь тебя, потом всё расскажешь.
— Сломали ногу? — спросил Тельнов.
— Нет, оказалось растяжение, но это выяснилось уже позже, когда вернулись; доктор даже хотел в гипс взять, но обошлось, наложили шину, полгода хромал. — Адельберг посмотрел на Байкова и оглянулся. — Хорошо, что Анна не слышит, а то бы разволновалась, она об этой истории не знает. В общем, я остался на ручье и держал ногу в ледяной воде, Николаю спасибо за коньяк, а то бы ещё и простудился, — дальше продолжай ты, Коля!
— Я оставил Сашу у ручья и шёл по тропе ещё минут сорок. Тропа снова уходила вверх и поднималась довольно круто, по дороге попадались поляны, я вышел на очередную и увидел пещеру в скале, эдакую, знаете, — она была зажата между двумя старыми дубами, а ведьма уже стояла перед входом, потом она сказала, что ждёт меня.
Байков взял машинку для набивания папирос, а Устрялов переглянулся с Тельновым и Адельбергом. Александр Петрович только пожал плечами, мол, что есть, то есть, и сказанному придётся верить.
— Я к ней подошёл и поздоровался, и она пригласила меня в пещеру. Но в пещере, я ничего не помню. Как будто сон на меня нашёл, всё было какимто как бы, то ли видением то ли мороком, я не помню подробностей и её, ведьму саму, тоже почти не помню, только помню, что она была похожа на Бабу-ягу из сказок, как рисуют в детских книжках; и что-то ещё было в её пещере такое: стены, стол и лавки прикрывали цветистые гуцульские яркие коврики, больше, меньше размером, сверху проникал свет, как если бы гдето там была дырка. И сама она вся в цветных платках, ярких бусах, амулетах и монистах. В памяти остались только цветистые пятна её одежды, ужасное, старое, морщинистое лицо и очень умные глаза. — Байков задумался. — Всё, о чём я сейчас говорю, помню только пятнами! А вот глаза! Их я помню хорошо. Вообще, она была похожа на цыганку…
Устрялов внимательно слушал, со стороны казалось, что он погрузился в то видение, о котором рассказывал Николай Аполлонович, но вдруг он вздрогнул и спросил:
— О чём она вам говорила?
— Вот это самый сложный момент! У меня сложилось такое впечатление, уже потом, что она ничего и не говорила. Она курила трубку, из-за дыма я почти не видел её лица, но всё время слышал её голос…
— Так о чём же? — нетерпеливо переспросил Устрялов.
— …она сказала, что я пришёл не один, что гуцул, — и даже назвала его имя, кажется Орест, — остался у валуна, а сейчас уже сбежал…
— Об этом они могли сговориться заранее, — сказал Устрялов, и Тельнов согласно кивнул.
— Вы, господа, слушайте, дальше слушайте! — вмешался Адельберг.
— …а у ручья меня ожидает «москаль», который не может идти, потому что он подвернул ногу…
— Об этом-то с ней никто не мог сговориться! — Адельберг развёл руками.
— …ещё помню, что в какой-то момент она надымила особенно сильно, дым совсем её закрыл, и в этом дыму на её месте я увидел череп!
Александр Петрович краем глаза глянул на Тельнова, тот сидел ни жив ни мёртв, а когда услышал про череп, начал мелко креститься и шептать:
— Господи! Свят! Свят!
— …причём, господа, череп этот был не просто череп, мало ли мы их видали? А череп был красный и сияющий, как будто огненный. Он даже не находился на месте, а перемещался по пещере, как бы летал и оставлял за собой такой медленно тающий след, и в это время я слышал её голос. Я не разобрал, что она говорила, но она часто повторяла слово «Москалия» — несколько раз. Если кто не знает, так гуцулы называют Россию — «Москалия»! Потом пещеру как будто бы проветрило; я в один миг, сразу увидел её — как бы проснулся, только сам встать не мог, не было сил. Она помогла мне подняться, вывела, и тут было ещё одно удивление: вокруг пещеры кишели животные: белки, птицы, зайцы, лисы, чтото большое и серое, похожее на волков, дикие козы, — они все тянулись к ней, как будто бы она их кормила. Точно как в сказке! — Байков сделал три большие затяжки и сам окутался дымом.
— Дальше, я! — вступил Адельберг. — Я просидел на ручье часа, наверное, два. Николай Аполлонович вернулся в состоянии полного ошеломления. Ты помнишь, как шёл обратно?
Байков отрицательно покачал головой и добавил:
— А перед тем как уходить, она сказала мне, что за своего спутника я могу не волноваться!
— Вначале он не мог ничего рассказать. Только потом живописал: и саму ведьму, и её животных и птиц; рассказал о том, что она знала, что он пришёл не один, а в сопровождении проводника, и что этот гуцул боялся ведьмы, и спрятался за валуном, и что уже убежал, и про меня, что я остался на тропе. Но больше всего нас с ним поразил увиденный им красный огненный череп. Тогда мы не поняли, что он должен был обозначать, этот череп. Тогда мы только посмеялись над…
В этот момент открылась дверь, вошла Анна, и за её спиной Адельберг увидел Наталью Сергеевну.
— Ну как, вы ещё спорите? — спросила она. — А вот Наталья Сергеевна…
Наталья Сергеевна вошла в кабинет, румяная и красивая.
— Ну, господа, — Устрялов поднялся со стула, — нам пора прощаться!
— Я провожу вас. — Александр Петрович тоже встал и обратился к Байкову. — Николай Аполлонович, ты не торопишься?
Байков успокаивающе поднял руку и отрицательно покачал головой.
Сборы были короткие, Устряловы одевались, и Адельбергу показалось, что Николай Васильевич озабочен.
Они вышли на улицу и полдороги до Большого проспекта шли молча, потом Устрялов как будто стряхнул с себя какието мысли и спросил:
— Александр Петрович, вы сейчас где служите, как и прежде по линии топографии в Управлении КВЖД?
— Да! — ответил Адельберг. — Готовим партию на Малый Хинган, в район Сахаляна.
— Проводить съемки для ветки Сахалян—Цицикар?
— Вы слышали об этом?
— Как не слышать! А вы знаете, что у нас в Политехническом организовывают кафедру геодезии?
— Нет! От вас первого слышу.
— Вы не хотели бы там преподавать, я мог бы составить вам протекцию!
Устрялов говорил спокойно, ровно, но Адельберг видел, что он прилагает к этому усилия и спокойствие даётся ему непросто.
— Буду вам признателен, обещаю подумать, но сейчас много дел с подготовкой… — А сам подумал: «Неужели на него так подействовал рассказ?»
— А вы ничего не слышали о планах Советов относительно дороги? — спросил Устрялов.
— Что-то, краем уха, но не очень отчётливо, честное слово, пока не до этого.
— А вы прислушайтесь!
— А что такое?
— Насколько мне известно, начался зондаж Москвой Пекина по поводу совместного управления дорогой!
— Чем это грозит?
— Не знаю, но есть опасения, что в Харбине будет сменено руководство на советское, кстати, у вас какое подданство или гражданство?
— Никакого! Вы имеете в виду, что Бориса Васильевича Остроумова заменят, то есть уволят?
— Это наверняка, но я спросил вас о вашем гражданстве?
— Я подданный Российской империи!
— Вот это и может стать проблемой, поэтому не манкируйте моим предложением! Обещаете?
— Обещаю! А вы обещайте не манкировать моим предложением снять дачу в Маоэршани!
Услышав про Маоэршань, о чём Адельберг и Устрялов перемолвились ещё за праздничным столом, Наталья Сергеевна выглянула из-за плеча мужа:
— Там хорошо, Александр Петрович?
— Вам, Наталья Сергеевна, тамошний воздух с сопок был бы для ваших будущих событий особенно полезен, да и компания дачников там образуется приличная! Знаете, что там собирается обосноваться Александр Яковлевич Слободчиков?
— Кто это, Коля?
— Адвокат наш, харбинский, а кстати, ловкое дело он обустроил с канадцами.
— Что за дело? — поинтересовалась Наталья Сергеевна.
— Канадцы собираются у себя в северных областях строить железную дорогу, и им требуется свободная рабочая сила, так вот, они решили набрать её из русских эмигрантов…
— Что ж в этом деле особенного?
— Условия, Наташенька, условия! Слободчиков договорился с канадцами и смог их убедить в том, чтобы каждой переселенческой семье выдали аванс по тридцати тысяч долларов, канадских, разумеется, на двадцать…
— Двадцать пять! — поправил Адельберг.
— …на двадцать пять лет без всякого обеспечения, а это, заметь, две тысячи семей, в основном наших, российских беженцев, молодец, Слободчиков…
— Александр Петрович, а вы близко знаете Слободчиковых?
— Анни иногда посещает теософское общество его супруги — Анны Александровны…
— Ну вот мы и пришли, — сказал Николай Васильевич, когда все трое взошли на тротуар Большого проспекта.
— Возвращайтесь домой, Александр Петрович, — улыбнулась Адельбергу Наталья Сергеевна. — У вас такое чудо ваша жена, не томите её; дальше мы сами доберёмся, правда, Коля?
— Да, Александр Петрович! Премного вам благодарны за приглашение, новое знакомство и приятный вечер. А о моём предложении обещайте не забыть! Обещаете?
— Обещаю!
Наталья Сергеевна на прощание подала Адельбергу руку, оставила мужчин и прошла несколько шагов вперёд.
— Я по поводу черепа!.. — зашептал Устрялов и глянул в сторону жены. — Пусть она не слышит, ей сейчас волноваться ни к чему! По поводу черепа я думаю, что ваша карпатская колдунья имела в виду судьбу нашей родины.
Евгений Анташкевич. Редактировал BV.
Все главы романа читайте здесь.
======================================================Осталось 38 книг. Желающие приобрести дилогию в одной книге "Одиссея капитан-лейтенанта Трёшникова" и её продолжение "Судьба нелегала Т." обращаться ok@balteco.spb.ru
======================================================
Дамы и Господа! Если публикация понравилась, не забудьте поставить автору лайк и написать комментарий. Он старался для вас, порадуйте его тоже. Если есть друг или знакомый, не забудьте ему отправить ссылку. Спасибо за внимание.
Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно!
======================================================