Предыдущую главу читайте здесь
Глава 1
Александр Петрович стоял возле зеркала и пытался вставить ножку запонки в тесную прорезь туго накрахмаленной новой манжеты. Золотая запонка не слушалась пальцев и выскальзывала, у ножки был пружинный механизм, очень хитрый и капризный, поэтому, как только удавалось хоть немного просунуть ножку в маленькую, узкую, плотно обмётанную петлю манжеты, механизм запонки срабатывал, ножка щёлкала и складывалась, и всё начиналась сначала. Александр Петрович терпел, тихим, почти неслышным голосом ругал всё новое, а в особенности мелкие предметы и так туго накрахмаленные манжеты. В какойто момент он почувствовал, что надо передохнуть, огляделся и Увидел Тельнова.
— Вы чем заняты, Кузьма Ильич?
— Да вот, читаю ежедневную демократическую газету «Заря».
— Все номера подряд? Я вижу у вас их в руках несколько!
— Да, с самого Нового года!
— И что там интересного?
— Всё интересно! ⸺ Тельнов поднял голову. ⸺ На улице с Рождества собачий холод, носа не высунешь, а почитаешь, и вроде как везде побывал. Вот, к примеру, послушайте! — Тельнов поправил очки и несколько откинул голову. — Вот послушайте: «Вторник, 1 января 1924 года. Номер первый! Поздравления с Новым годом!» — Он прокашлялся. — «Торговый дом «И.Я. Чурин и Компания» просит своих уважаемых покупателей принять поздравления по случаю Нового года». А? Это, значит, и нас с вами! И так целиком вся страница, понимаете ли!
Александр Петрович снова взялся вдевать запонку.
— Что ж тут такого? — Он опустил подбородок на грудь и от этого говорил сдавленным голосом. — Вчера Анни закупила у них половину мясного прилавка, а по моему заказу нам сегодня привезли дюжину «Château»!
Тельнов пошелестел газетой.
— А вот ещё: «Художественное кабаре «Альказарѣ» в отеле «Хокуман», тут даже телефон имеется, «4018», «поздравляет уважаемых посетителей с Новым годом», и так дальше, а вот… — Кузьма Ильич поднял глаза и увидел, что Александр Петрович, не отрываясь от своего дела, пошёл к двери. — А вы куда? Я ещё не дочитал, тут много …
— Перво-наперво, Кузьма Ильич, — Александр Петрович остановился, — вам, наконец, следует купить новые очки и не портить глаза, и второе: не выбрасывайте этот номер!
— Это почему? — спросил Кузьма Ильич и положил газету на колени.
— Не знаааю! — растягивая слова, сказал Александр Петрович продавливая запонку.⸺ Вот такая мысль пришла в гооолову!..
Наконец всё получилось, запонка встала на место и щёлкнула, он облегчённо вздохнул, отвернул от двери, прошёл к средней створке шифоньера, посмотрелся в зеркало и поправил пластрон и бабочку.
— Вот так, Кузьма Ильич!
— Хоро— ош, кавалер, истинно хорош, — промолвил Кузьма Ильич и пожевал губами. — Жаль только вот — не в мундире! А всё ж ответьте мне, почему не выбрасывать?
— Пусть хранится! Не знаю я, Кузьма Ильич! — Александр Петрович одёрнул фрак. — Анни! Ты готова? — крикнул он в коридор и обернулся к Тельнову: — А мундир, уважаемый Кузьма Ильич, хорош при орденах!
Тельнов задумчиво покачал головой:
— Что правда, то правда, на балу будут и те, кто эти ордена получил сидя здесь, у них, конечно, всё при себе! А ваши ордена… — горестно протянул он.
Александр Петрович ухмыльнулся, открыл левую створку шифоньера, достал шкатулку и показал Тельнову Георгия IV степени
и Анну с мечами III степени «За храбрость».
У Кузьмы Ильича от удивления открылся рот.
— Сохранили?! Как удалось? Если бы большевики… да за это вас…
— Половина большевиков сами такие имеют, Кузьма Ильич, а мундир… мундир и сшить можно, да только…
Александр Петрович не договорил: в этот момент в гостиную вошла Анна, она на секунду замерла, глядя на в один миг остолбеневших мужчин, и поправила на левом запястье золотую спираль браслета в виде змеи с глазами из синих сапфиров. На ней было длинное тёмносинее бархатное платье на тонких бретелях, на оголённых плечах лежал золотой газовый шарф с синей каймой, а высокую прическу поддерживал изящный золотой гребень из перевившихся змей с такими же, как на браслете, сапфировыми глазами.
— А вот и я! Осталось только взять сумочку!
Когда стих звук последнего сказанного ею слова, в комнате повисла тишина.
— Ну что вы, дорогие мои? Саша, раз-два-три, отомри! Я уже приготовила, — быстро заговорила Анна, стараясь не показывать своего смущения, — вон же она лежит — на рояле!
Поражённый красотой жены, Александр Петрович сделал несколько неуверенных шагов по направлению к купленному год назад новому роялю, Кузьма Ильич продолжал сидеть с прямой спиной и газетой на коленях.
— Польска краля! — прошептал он. — Марина и Сигизмунд!
— Полноте, Кузьма Ильич! — засмеялась Анна. — Марина была дурнушка! Шучу, конечно, но её прижизненных фотографических карточек не сохранилось.
— И даже дагерротипов, только чёрно— белые гравюры, — тихо сказал Александр Петрович, взял с крышки рояля театральную сумочку из золотой парчи и подал Анне.
В комнату вбежал Сашик и тоже на секунду замер.
— Мама, — он стоял с открытым ртом, — ты такая красивая. Я тебя такой никогда не видел.
Александр Петрович обернулся к сыну.
— Сашик, как тебе не совестно, мама у нас всегда красивая, — сказал он и встал рядом с Анной.
— А вы скоро вернётесь?
Анна присела к сыну и поправила короткий пиджачок с бархатным воротничком.
— Нет, мой дорогой! Мы сегодня вернёмся не скоро, а ты ложись пораньше, тебе завтра на ёлку.
— А кто меня отведёт?
Кузьма Ильич пришёл в себя, хотя невольно ещё продолжал любоваться этой красивой парой.
— Я, внучек! Я тебя отведу, а теперь маме и папе не мешай, и давай мы с тобою почитаем.
Сашик оторвал взгляд от матери и посмотрел на Тельнова:
— Опять историю Пунических войн?
Тельнов улыбнулся:
— Ну если не хочешь историю Пунических войн, то найдём что-то другое.
Анна накинула поверх высокой причёски тонкий пуховый платок, подставила плечи под шубу и сказала:
— Нам нельзя опаздывать, Бэ Вэ этого не любит.
В это время с улицы послышались квакающие гудки клаксона.
— Вот, Саша, видишь, и таксомотор уже подали.
Когда они ушли, Сашик спросил:
— Кузьма Ильич, а кто такой Бэ Вэ?
Тельнов посмотрел поверх очков:
— Бэ Вэ — это Борис Васильевич Остроумов — управляющий дорогой, а чтобы тебе понятно было — считай, что хозяин всей нашей русской Маньчжурии!
Глава 2
В спальне назойливо тикали часы, Александр Петрович открыл глаза и понял, что утро уже давно прошло. Рядом тихо, почти неслышно, дышала Анна, её светлые волосы падали через лоб, закрывали половину лица и лежали рассыпанные по подушке. Александр Петрович с благодарностью посмотрел на неё, осторожно откинул одеяло и постарался встать с кровати так, чтобы не потревожить. Вдруг на крыльце глухо затопали валенки, обивая на пороге снег, потом послышались шаркающие звуки веника, стук хлопнувшей двери и мимо их спальни протопали шаги в сторону детской.
Анна открыла глаза:
— Который час, Саша?
— Начало первого!
— Надо же? Начало первого, а такое ощущение, что мы совсем не спали!
— Сашик со стариком вернулись с ёлки.
— Я слышала! — Анна откинула одеяло, встала, похлопала себя по щекам и потянулась к мужу. — Иди ко мне! Тебе нравится танцевать фокстрот?
Александр Петрович обнял её и крепко прижал:
— Ты была вчера само чудо!
Анна немного отстранилась и внимательно посмотрела.
— Ты была самая красивая… во всём Харбине́…
Анна молча смотрела.
— Как тебе удалось сохранить и браслет и гребень… как тебе это удалось?
Анна уткнулась ему в грудь:
— Это же твой свадебный подарок…
Она сжалась в комок и с улыбкой подумала: «Это было непросто!», потом вскинула вверх руки, сжала кулачки и долго и сладко тянулась.
— Аах!!! — выдохнула она. — А ты не ответил на мой вопрос!
— Нравится! Только я чувствую себя рядом с тобой как медведь, которого не вовремя подняли из берлоги!
— Неправда! Ты прекрасно танцуешь — и вальс, и танго, и особенно… фокстрот!
— Тебе вчера аплодировал весь зал…
— Ты меня ревновал?
— А как же!
— Нет! Правда, ревновал?
— Как Пушкин Наталью Николаевну!
Анна упёрлась кулачками ему в плечи и изогнулась — лёгкая и изящная.
— Ты меня правда ревновал? — Её щёки были пунцовые, а глаза сверкали. Она глубоко вдохнула.
— Только один раз!
— Когда? — Она медленно и тепло выдохнула.
— Когда ты вальсировала с Бэ Вэ!
Анна рассмеялась:
— Так ты меня ревновал к Остроумову? Как можно? Он уже старый и такой маленький…
— Однако танцует он, как сказал бы Кузьма Ильич, изрядно!
Анна освободилась от объятий мужа, закружилась, потом остановилась и сказала:
— А ты знаешь? Я сама от него не ожидала, он производит впечатление человека резкого, угловатого, а оказался такой лёгкий…
— Мама! — вдруг послышалось изза двери. — Папа! Вы уже проснулись? К вам можно?
— Через секунду! — прокричала Анна и накинула шёлковый золотистый халат. — Входи, сынок!
Сашик вошёл в спальню, он ещё не переоделся и хотел похвастать своим маскарадным костюмом, в котором только что был на ёлке, шагнул вперёд, снял шляпу с плюмажем и сделал манерный поклон, его игрушечная шпага задрала к верху голубой мушкетёрский плащ и царапнула по двери.
Анна также манерно присела, Александр Петрович приветствовал вошедшего кивком.
— Мадам! Сир! — сказал Сашик, не распрямляясь.
— Шевалье! — Анна протянула руку. — Вы ещё молоды, но я разрешаю вам прикоснуться к моей руке…
Александр Петрович сдвинул брови и сделался серьёзным:
— Ни в коем случае, молодой человек, мне придется потребовать у вас сатисфакции…
Анна обернулась:
— Сир! Какая сатисфакция, он ещё мальчик…
Все трое готовы были рассмеяться, но старательно выдерживали серьёзные мины.
— Мадам! — сказал Александр Петрович и поклонился Анне. — Этот, как вы изволили выразиться, мальчик надел перевязь капитана королевских мушкетеров и осмелился к вам приблизиться без моего разрешения! Шевалье!..
В дверь опять постучали, и послышался голос Кузьмы Ильича:
— Маленький Ли спрашивает, когда накрывать чай?
Александр Петрович сделал вид, что не услышал вопроса из-за двери, и встал против сына в атакующую позицию:
— Итак, молодой человек! Вы принимаете вызов?
Сашик удивлённо посмотрел, но тут же сообразил и тоже встал в атакующую позицию:
— А когда король в пижаме, разве он может вызывать на дуэль?.. — Сашик не успел договорить.
— Ну конечно не может, — рассмеялась Анна. — Король может только повелевать…
— Ах так?
Александр Петрович сделал два быстрых скользящих шага, как на фехтовальной дорожке, и подхватил Сашика на руки:
— Зато гвардейский офицер всё может! Даже если он в пижаме!!!
В дверь снова постучали.
— Да, да, Кузьма Ильич, через полчаса мы будем к чаю…
Анна со счастливым лицом подошла к мужу и сыну и обняла их.
— Какие вы смешные, оба! Как я вас люблю! С Новым годом!
— И тебя с Новым годом! — выдохнули они.
Когда Александр Петрович и Анна наконец вошли в гостиную, Сашик, уже переодетый, лежал на ковре с картой Евразии, а Кузьма Ильич, как будто со вчерашнего дня ничего не изменилось, снова сидел в хрустком кресле и держал в руках газету «Заря».
— Кузьма Ильич! — спросил его Александр Петрович. — А почему бы вам не почитать других харбинских газет или, например, шанхайских?
Старик удивлённо посмотрел на него:
— Каких?
— Ну… — Александр Петрович задумался. — В Харбине издается около десятка газет, есть журналы, например «Рубеж»!
— А зачем мне другие? Я читаю эту с самого первого номера. — Он сложил газету и показал лицевую сторону. — Хорошая газета, «харбинская, демократическая», зачем же другие?
— Так, может быть, в других газетах по-другому пишут!
— Пишутто, может быть, и подругому, а дела те же самые! Вот, к примеру, что о вас пишут! — И он поднял вверх палец.
— Интересно, что о нас пишут. — Анна посмотрела на мужа.
— Вот! — Тельнов продолжал держать палец. — «Заря», 13 января 1924 года, заметка называется «Вчерашний бал в Желсобе. Капище фокстрота. Корреспонденция с бала…».
— А что такое капище? — спросил Сашик, не отрываясь от карты.
Взрослые переглянулись.
— Вон стоят Брокгауз и Эфрон, ты можешь с этим вопросом обратиться к ним, — спокойно ответил Александр Петрович. — Продолжайте, Кузьма Ильич.
Но Кузьма Ильич уже отвлёкся:
— Очень полезный совет, молодой человек, вам и вправду для пользы дела надо иногда открывать умные книги…
— А что такое, Кузьма Ильич? — спросила Анна, она раскладывала по розеткам варенье.
— Ничего особенного, но молодой человек изволили надеть костюм мушкетера его величества короля Франции Людовика Тринадцатого и при этом обещали вызвать на дуэль каждого мальчика в классе, если кто-то рискнёт прийти в таком же маскараде, а о реформах его высокопреосвященства кардинала Де Ришелье и слыхом не слыхивали!
Анна и Александр Петрович переглянулись.
— Знаю я о его реформах, у Дюма в «Трёх мушкетёрах» всё написано, — не поднимая головы, пробурчал Сашик и тут же вскинул глаза. — А в следующем году я сделаю форму красноармейца — такой в классе ни у кого не будет, и не надо будет никого вызывать на дуэль! — Он обвёл всех мечтательным взглядом. — Это так здорово, представляешь, мама, такой высокий шлем, как у Ильи Муромца, и синяя звезда, большая! Здорово, да?
В комнате воцарилась тишина, был слышен только стук ножа из кухни, где повар Чжао готовил обед, и поскрипывание кресла-качалки Александра Петровича.
Он серьёзно посмотрел на сына:
— Хорошо, Сашик, хорошо, — доживём до следующего года. Только эту форму, как у Ильи Муромца, шили для нашей армии, для императорской, мы ещё поговорим с тобой об этом. Продолжайте, Кузьма Ильич!
Старик поправил очки и начал читать статью:
— «Никогда, нет, вы должны поверить, что воистину никогда, Железнодорожное собрание, да что Железнодорожное собрание…» — Кузьма Ильич опустил газету и спросил: — Вам как, с выражением? — Он постарался придать своему лицу значительность.
— Можно с выражением, — сосредоточенно ответила Анна, расставляя на столе чайные чашки и принимая из рук боя Ли вазу с печеньем.
— Как изволите! Так вот, продолжаю, с выражением: «…вообще ни одно бальное помещение в Харбине от дня основания города не вмещало в себя таких толп народу, как вчера. С девяти часов вечера и до полуночи автомобили выбрасывали всё новых и новых мужчин и женщин всех возрастов, всех социальных градаций и темпераментов… И сразу же, ещё в вестибюле они попадали в сказку…»
В этот момент в комнату вошёл повар с кипящим самоваром.
— «Харбин наголодался!.. — продолжал Кузьма Ильич. — Этими двумя словами Бэ Вэ Остроумова определяется причина головокружительного успеха вчерашнего празднества…»
— Браво! Браво! — Оглядывая стол, Анна похлопала в ладоши. — «Харбин наголодался!» Все к столу! Кузьма Ильич, продолжим после чая. — Она посмотрела на часы. — В пять часов у нас будут гости, и до этого времени никто не получит ни крошки.
Кузьма Ильич посмотрел на Анну, на Александра Петровича и на Сашика:
— Вы пейте! Аннушка, налейте мне, если вам не трудно, а я печенья не буду, утром кушал, а пока почитаю. Вы ведь с утра газет в руках не держали?
— Воля ваша, Кузьма Ильич! — ответила Анна.
Старик придвинулся ближе к столу и осторожно прихлебнул из горячей чашки:
— Так вот, я продолжаю: «…никогда не текла такой сплошной лавиной толпа по лестницам, коридорам и проходам Желсоба. Никогда Желсоб не горел пляской таких бешеных огней, как горел и переливался он вчера.
Никогда не звучало одновременно под одними и теми же сводами столько фокстротных оркестров. Никогда так сильно и так разнообразно не были украшены залы, гостиные и фойе Железнодорожного собрания. Никогда не собиралось столько фраков при белых пластронах и подчёркнуто строгих смокингов… — Кузьма Ильич читал действительно с выражением, меняя интонации, повышая и понижая голос. — И уж конечно, никогда, ни на прошлогоднем остроумовском балу, ни на каком другом, не было такого умопомрачительного обилия изысканных туалетов, как вчера…»
При этих словах Кузьма Ильич посмотрел на Анну и Александра Петровича.
— Даже представить себе не могу! — сказал он, но, не услышав ответа, продолжил чтение: — «Остроумов превзошёл все свое организаторское прошлое. Превзошёл самого себя! Пляска огней. Томные и шипящие звуки пряной мелодии. То ослепительный свет люстр. То синепурпуровый полумрак фокстротных капищ. И эта мельница электрических лампионов в большом фойе…»
Он читал и не замечал, как переглянулись Анна и Александр Петрович, в какойто момент он только почувствовал, что в гостиной всё стихло, ему стало любопытно, и он, заглянув на несколько строчек вперёд и не переставая читать, поднял глаза и тайком, исподлобья оглядел комнату: Анна задумчиво протирала салфеткой чайные и десертные ложки, Александр Петрович качался в кресле и, как показалось Кузьме Ильичу, слушая его чтение, устремился взглядом кудато... Сашик, упёршись подбородком в кулаки, лежал на ковре перед картой и болтал согнутыми ногами, и вдруг спросил:
— Кузьма Ильич, а что такое «лампионы»?
Тельнов вздрогнул, но не успел ответить.
— Это такие лампы, очень большие и яркие, — ответила за старика Анна Ксаверьевна.
— А-а, понятно, — сказал Сашик и снова уткнулся в карту.
Кузьма Ильич глянул на Анну и Александра Петровича, увидел, как они переглянулись, улыбнулся и подумал: «Какая замечательная пара, и зачем я отвлекаю их своим бормотанием?»
Газетные строчки были набраны криво, было видно, что шрифты в типографии «Зари» уже старые, но ни это, ни его мысли не помешали старику увидеть то, что вчера ночью происходило в Железнодорожном собрании, и он продолжал:
— «Строгая, величавая, законченная, в прямых и благородных линиях красота античного портала с его грандиозной колоннадой в главном зале. Капризный полумрак уютной «засыпкинской» гостиной. В ней особенно нежно воркует банджо джесса…»
— Да! — задумчиво уронила Анна Ксаверьевна. — Красиво было…
«…Бар внизу, бар наверху… — продолжал Кузьма Ильич, — бар в русской буйной росписи ковров и красок. Столы, ломившиеся вчера яствами в ресторане. Стойки с шампанским, стойки с крюшоном. Уголки коктейля. Буфет демократический. Буфет фешенебельный. Буфет дампатронесс, а рядом ниша, в которой орудуют одни бои в белых хитонах…»
— И вкусно! — добавила Анна.
«И киоски, киоски без конца и края. Кто был вчера в Желсобе? Ей-богу, легче сказать, кого в нём вчера не было. Вся иностранная колония, все экспортные фирмы: с женами, с чадами и домочадцами. Вся служилая лавина: управленская, правленская, даже те, кто мог освободиться с линии. Консула. Коммерсанты. Инженеры. Педагоги. Японцы. Китайцы. Военные. Штатские. Генералы и (даже) адмиралы. Адвокаты. Пристань и Новый город. Молодёжь и старики, такие старики, что их поддерживали, когда они хотели сойти по крутым желсобовским лестницам. А главное, дамы, дамы и дамы… Подобного вчерашнему обилию туалетов не запомнят даже старожилы харбинских мод…»
— Наряды действительно были недурны! — вставил слово Александр Петрович.
«…Женщины самых разнообразных возрастов, форм и фигур, брюнетки, блондинки, женщины в парче и строгих чёрных «робах». Женщины крашеные и зардевшиеся естественным румянцем, после истомы фокстротных касаний…»
— А что такое «фокстротные касания»? — спросил Сашик и обвёл всех взглядом.
— Продолжайте, Кузьма Ильич! — отреагировала Анна Ксаверьевна. — Ты ещё не дорос, сынок, я тебе потом объясню.
Однако Сашика ответ на заданный им вопрос уже не интересовал, — так он был увлечён картой. Взрослые опять с улыбкой переглянулись, и Кузьма Ильич снова стал читать:
«…И над всем этим плывёт и зыбит тягучий, во все поры собрания проникающий дурман танца. Почти не было людей, которые соблазнились бы картами или предались сознательному чревоугодию…»
Статья с описанием чудес вчерашнего новогоднего бала в харбинском Железнодорожном собрании заканчивалась, уже был виден последний абзац, финал, но Кузьме Ильичу хотелось, чтобы она была длинная, как какой-нибудь старинный роман. Он дочитывал уже в полной тишине, только Анна Ксаверьевна и бой Ли ещё позванивали столовым серебром, и он вспомнил себя в детстве, рядом с величественной, освещённой множеством ярких факельных огней колоннадой Благородного собрания, куда на Рождество съезжалась вся московская знать. Он, как маленькая рыбёшка, затёсывался в толпу охотнорядских зевак, которую у парадного подъезда со стороны Большой Дмитровки сдерживали полицейские с белыми витыми шнурами на шинелях, за них хотелось дёрнуть и послушать, не звякнет ли что-нибудь. Полицейские были добрые, они даже улыбались и перемигивались, никого не били, и от них на свежем морозном воздухе вперемешку с растоптанным на мостовой конским навозом слышался мягкий водочный перегар. «И подносили служивым! Изрядно подносили! А я… — закончив читать статью, подумал Кузьма Ильич и сложил газету, — пойдука я отдохну, пока не пришли гости!»
— А вы хороший чтец, Кузьма Ильич! — сказала Анна.
— Да, дедушка, не как пономарь на молитве, — неожиданно подытожил Сашик.
Глава 3
Напольные часы в большом деревянном футляре с блестящим маятником и тяжёлыми бронзовыми гирями за высокой стеклянной дверцей пробили пять. Александр Петрович открыл свой хронометр на новой золотой цепочке, которую на Рождество подарила Анна, и из— под крышки с орлами прозвенел гимн. Вошёл повар Чжао, и они втроём, Анна была рядом, оглядели накрытый к приходу гостей стол.
Чжао позвал Ли, чтото сказал ему, тот выбежал в сад и вернулся с хрустальным графином, только что вытащенным из снега.
Александр Петрович взял графин, на ковер капал тающий снег, и внимательно осмотрел.
— От Церцвадзе? — спросил он.
— Так! Еси! Моя на Китайский улица бегай, хозяина водыка сама носи, «На!» — говоли, «Александла Петловейци пей!» — говоли, «Хвали Сельвадзе!» — говоли! — выпалил бой.
— Молодец! — Александр Петрович и снова посмотрел на часы. — Хорошо, не давай остыть, положи снова в снег. Ну что, Анни, будем ждать?
Ли осклабился, поклонился, повторил: «Маладе́за!» — и выскочил с графином из гостиной.
Анна Ксаверьевна обходила накрытый на девять персон стол и вдруг остановилась.
— Саша, извини, чуть не забыла, звонил Николай Аполлонович сказал, что у них дочь заболела, но обещал заглянуть хотя бы ненадолго, а от Николая Васильевича известий не было, должно быть, всё в порядке. А ты, пока ждём, не выпьешь ли, вот хотя бы коньяку для аппетита?
— Жалко, если не придёт… с тобой, Анни, выпью, а тебе что налить?
— Можно «Château»! Ли! — позвала она. — Открой вот эту бутылку!
— Не надо, я сам открою, подай мне штопор!
Александр Петрович открыл вино.
— Ли! — позвал он. — Принеси лимон, только нарежь колечками. А ты чем закусишь? — обратился он к супруге
— Ветчиной со спаржей, такая аппетитная! Если они задержатся, я не выдержу! — сказала Анна и взяла тонкий полупрозрачный кусочек ветчины.
В это время с улицы послышался топот копыт и скрип тормозов.
— Ну вот видишь? — Александр Петрович улыбнулся. — Стоит поднять рюмку, и гости тут как тут! Пойду встречу, а ты выпей... пока они разденутся… пока рассядутся…
Анна отпила глоток, откусила ветчины и, в последний раз придирчиво оглядывая стол, произнесла:
— Интересно, кто это — Ба́йков или Устряловы?
— Сейчас увидим!
Через минуту Анна услышала, как захлопали двери, затопали башмаки и зашуршал веник, очищая с обуви снег. В прихожей было тесно, там встречали гостей Александр и бой Ли, забиравший пальто и шубы, и она решила, что будет встречать гостей здесь, в гостиной.
«Сколько же мы тут живём? — подумала она. — С января 1911 года! Боже мой, точно с января? Надо будет уточнить! Если да, то как раз в эти дни! Был Новый год или Крещение, сейчас уже не помню. Но если так, — значит, можно отпраздновать тринадцать лет, как мы в Харбине и в этом доме. Тринадцать! А можно ли праздновать тринадцать?..»
— Кузьма Ильич! — обратилась она. — А вы знаете, что мы с Александром Петровичем в этом доме живём уже тринадцать лет? На днях будет годовщина или уже годовщина!.. Надо бы отпраздновать!
Тельнов был здесь и тоже осматривал стол; он отдохнул после чая и вошёл минуту назад.
— Отчего же, матушка, не отпраздновать?
Анна посмотрела на него:
— А ничего, что тринадцать? Число-то какое!
— Да не вижу я в этом числе ничего дурного, у Бога все числа — и дни, и часы, и годы — Божии, можно и отпраздновать. Самое главное… Но он не успел договорить, в проёме открывшейся двери появилась молодая красивая женщина в свободном платье и с крокодиловой сумочкой на локте.
— Наталья Сергеевна! Наташа!— Анна всплеснула руками и пошла к гостье. — Как я рада вас видеть! Вы после нашей последней встречи так похорошели. А почему я не видела вас вчера на новогоднем бале? — Гостья подошла к Анне Ксаверьевне и та её обняла. — Наташенька, — снова заговорила Анна, — на улице мороз, а вы бледненькая, что с вами?
Наталья Сергеевна пошептала что-то на ухо Анне, и та всплеснула руками:
— Да что вы говорите, вот это новость! Я вас поздравляю, голубушка, и что, когда?.. — спросила она, повернулась к Кузьме Ильичу и заговорщицки промолвила: — А вы нас не подслушивайте, это наши, женские тайны!
— Помилуй, господи, какие тайны?.. — Кузьма Ильич поднялся с кресла и поклонился вошедшей. — Вы только посмотрите, у неё на лице всё написано, знаете ли, а вы говорите — тайны! Ну да ладно, вы тут… конечно, между собой… а я пойду встречать Николая Васильевича.
— Хорошо, Кузьма Ильич, встречайте, и будем звать к столу.
Евгений Анташкевич. Редактировал BV.
Все главы романа читайте здесь.
======================================================Осталось 38 книг. Желающие приобрести дилогию в одной книге "Одиссея капитан-лейтенанта Трёшникова" и её продолжение "Судьба нелегала Т." обращаться ok@balteco.spb.ru
======================================================
Дамы и Господа! Если публикация понравилась, не забудьте поставить автору лайк и написать комментарий. Он старался для вас, порадуйте его тоже. Если есть друг или знакомый, не забудьте ему отправить ссылку. Спасибо за внимание.
Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно!
======================================================