Обиду выстирали, выжали, высушили и выбросили
До выхода Марьи на новую работу оставалось несколько золотых денёчков, и Романов не отпускал жену от себя ни на шаг. А она и не стремилась куда-то выскользнуть.
Они сидели плечом к плечу на скамейке в бору, то и дело порывисто обнимались и тихо переговаривались.
Марья вкрадчиво, словно на цыпочках, стала подбираться к тому, что её волновало::
– Святик, мы с тобой несколько раз делали попытку ретроспективно осмыслить наше детское прошлое. Но это были разрозненные куски воспоминаний. Цельности не было. Мне кажется, настало время спокойно, узелок за узелком, бусинка за бусинкой пройти все чётки событий, которые привели тогда к тому, к чему привели. Снова коротко прожить всё это, отболеть и забыть!
– Что ж, понимаю. Раз тебе это надо, значит, надо. Только я буду временами целовать тебя, ладно?
– С чего такая предупредительность?
– Это будет обезболивающее средство.
– Операция пройдёт нормально, и все останутся живы, Романов! Я тебе уже многое рассказала. Если нужны будут нюансы, отвечу. Твоя очередь. Начни с первого дня, когда ты меня увидел.
Романов чуть отодвинулся. Сосредоточился.
– Что ж! Помню, однажды отец объявил нам с мамой, что мы едем на дачу. Сказал, что купил вскладчину с приятелем какую-то одноэтажную домину – старинное строение, подпадающее под историческое наследие. Моему отцу и твоему деду дали разрешение на аренду его с правом выкупа при условии капитального ремонта своими силами. Я тогда пропустил мимо ушей эту инфу. Купил и купил! Он много чего покупал. Когда реконструкция закончилась, отец надолго свалил в командировку, и первое лето мы пропустили.
Мне вообще было по барабану, куда и зачем ехать. Я тогда был подростком со всем протестным набором. Отец меня не то что любил, а прямо таки удушал своей любовью. Мне было дозволено всё, и я этим активно пользовался. Даже не буду перечислять моменты, в которые я вляпывался! Он меня отовсюду вытаскивал и особо не ругал, а просто смотрел с укором. А мать всё время умоляла меня взяться за ум. Я был типичным зажравшимся, своевольным обалдуем.
На следующее лето мама попросила отца отвезти нас на дачу, куда уже забросила часть вещей и мебель, а остальное мы повезли с собой в фургоне. Она хотела оторвать меня от таких же балбесов, которые, как она считала, плохо на меня влияли. Мать не знала, что это я на них плохо влиял. Она всю дорогу нахваливала мне эту дачу, а я отвечал, что мне фиолетово. Вот тогда и прозвучало:
– А знаешь, сынок, в соседнем крыле живёт прелестная девочка! Рыженькая, прямо огненная. И какая-то необыкновенная. Взгляд у неё быстрый и рентгеновский. На неё все смотрят, а она ни на кого. Отца с матерью её я не видела, они художники и пропали где-то на Средиземноморье. Так что нашими соседями будут дед с бабкой и внучка. Как в сказке.
И я почему-то не ответил, что мне до фонаря. Меня заинтересовала эта девочка. Зацепило слово «рентгеновский». Я подумал, у неё, наверное, не глаза, а фары. Или фонарики.
Мы приехали вечером. И я сразу тебя увидел. Ты выбежала из своей калитки, подошла к нашей машине, поздоровалась. Спросила:
– Вам нужна помощь?
Мама захлопотала, стала представлять нас друг другу. Ты глянула на меня и перевела взгляд на сосну. И я в тот же миг понял, что втюрился. Ну правда, Маруня. Ещё пять минут назад серый и унылый мир вдруг заиграл всеми цветами радуги. Я начал нести какую-то околесицу, хвастаться швейцарским перочинным ножиком, командирскими часами, а ты слушала так вдумчиво и так уважительно! И голову наклоняла то влево, то вправо, как птичка.
С тех пор мои родители перестали меня узнавать. Я стал шёлковым. Они нарадоваться на меня не могли. Каждый вечер мать отчитывалась перед отцом, какие ещё позитивные сдвиги произошли с их непутёвым сыночком. И шёпотом говорила, что это благотворное влияние соседской златокудрой нимфы.
Марья порывисто вздохнула. Он потянулся и поцеловал её.
– Я сегодня могу признаться тебе, Марья, как ты на самом деле на меня действовала! Сказать?
– Скажи.
– Всю правду?
– Романов, давай уже, раз пошла такая пьянка!
– У меня перед глазами неотрывно стояли твои нежнейшие, как лепестки роз, щёчки. Мне ужасно хотелось трогать их губами и руками. Как и твои земляничные губки. Я, ещё пацан, испытывал к тебе сильное влечение! Какие бы широкие сарафаны ни шила тебе бабушка, я всегда замечал твои ладные ножки, кругленькие плечики, шейку беленькую.
Он опять в затяжку поцеловал её.
– Понимаешь, пока мама была жива, отец даже в моём присутствии её всё время тискал. Я смотрел на них во все глаза, но они были слишком увлечены друг другом и на меня не реагировали. Отец любил маму до умопомрачения, иногда за обедом под скатертью ей под юбку залезал, а уж ногами они постоянно под столом что-то выплясывали. И я волей-неволей этому учился. Когда мы с тобой встретились, я сразу решил, что ты – моя маленькая жена. Мне с пацанами стало неинтересно мяч гонять и драться. Когда я засыпал, то в своём воображении делал с тобой всё, что делал с мамой на моих глазах отец!
– И тем самым привязывал меня к себе всё крепче и крепче!
– Во сне я тебя целовал сколько хотел, а когда утром ты прибегала и смотрела на меня своими ясными, доверчивыми глазками, я чувствовал угрызения совести. Ты не знаешь, что рядом с тобой у меня всегда поднималась температура! Мама испугалась и повела меня по врачам. Думала, идёт какой-то воспалительный процесс. Что там ей сказали, не знаю, но она успокоилась. Скорее всего, ей объяснили, что это обычный подростковый гормональный сбой.
– Я тоже бабушку спрашивала, почему у Святки руки горячие, как кипяток. Она отмахивалась. Говорила, на солнце перегрелся.
– Да-да, перегрев был… А помнишь, по утрам ты вставала раньше меня и нарезала кругали у моего окна. Мама кричала: «Свят, твоя подружка пришла, поднимайся!». Я выглядывал в окно. А там мой цветочек в сарафанчике стоит и смотрит вдаль. И пока я умывался и ел свой завтрак, ты смирненько ждала. Каждое утро! Я мечтал дождаться твоего совершеннолетия и сразу же посвататься.
– Я об этом ни сном ни духом! Мне казалось, что я для тебя – всего лишь подружка на дачный сезон, а в городе тебя ждёт большая, яркая, таинственная жизнь.
– А помнишь, я приходил иногда со свежим фингалом или расквашенным носом?
– Да, и весь в пыли. А однажды у тебя на щеке оказалась странная сетка из рваных царапин. И кровь текла! Я её остановила: нашла за домом листья подорожника и приложила к ранке. И кто тебя так отделывал?
– Это я отделывал! Причём троих сразу! Двух упитанных братьев Ивановых, помнишь, прокурорских сынков? И банкирского отпрыска Мишку Бейдера. Такого на крысу похожего, с крупным носом? Все трое – мега циничные перцы! Девочек мясом называли. Они очень даже нехорошо поглядывали на тебя. И поэтому дня не проходило, чтобы я с ними не потолкался. В итоге Бейдер раздобыл кастет и мне щёку изуродовал. А я ему руку вывихнул.
– Ну прям боевик! Ты отцу рассказал?
– Пришлось.
– И как он отреагировал?
– Никак. Сказал: «Молоток!» Более детально о нашей войне он узнал от папаш Иванова и Бейдера. Отец объяснил им, что я защищал честь своей девочки. И те потом сынков вздули, и больше я их возле тебя не видел. Я всеми силами, как всякий нормальный самец, зачищал пространство вокруг моей самочки.
– А я и не знала об этих баталиях. Верила твоим байкам, что тебя то баран повалял, ну тот, что в долинке пасся, с закрученными рогами, то ты с дуба рухнул, ну и так далее.
– Да, и ты верила, наивная. Я молчал, иначе бы ты начала меня жалеть, но и их тоже, а это не входило в мои планы. А помнишь, как мы провалились в стог?
– Ой, да! Это был не стог, а высоченная, длиннющая скирда! Там посреди оказалась недостаточно утрамбованная выемка, и мы в неё провалились.
– И чуть не погибли. Но мы прокопали лаз и выбрались наружу!
– Это ты прокопал, а я от страха закаменела. Схватилась за тебя мёртвой схваткой, и ты вытащил нас.
– А помнишь, как мы попали в ливень на каком-то поле?
– До сих пор как вспомню, так вздрогну! Небо так страшно лопалось, громы гремели и молнии сверкали одна за другой! Ты сел на какое-то бревно, посадил меня к себе на колени и укрыл собой. И мы оба не простудились.
– А помнишь, я траванулся ложной сыроежкой или чем-то ещё. Лёг на землю и стал кататься от боли в животе. И ты меня спасла – затолкала мне в глотку два пальца, я вырвал, отлежался и встал здоровым.
– А, это бабушкин урок. Я тоже однажды отравилась. Она дала мне выпить воды и произвела нужную манипуляцию.
– Помню, от твоих родителей осталась кипа картонов, кисточки и банки с красками, и мы с тобой столько всего понарисовали! И ведь неплохо получалось. Коров, собак, котов, подсолнухи, букеты увековечили!
– Позвали твою мать и моего деда, усадили в шезлонги! Маме твоей сплели венок на голову, а деда вырядили с косоворотку. И стали их с умным видом рисовать. И они сидели тихо-тихо, и это было так мило!
– Потом сравнивали наши рисунки и валялись со смеху! Это был треш! Вот тогда-то твой дед и моя мать и обратили друг на друга внимание...
– А спустя некоторое время оба исчезли. И больше их никто и никогда не видел.
Марья стала серая.
– Свят, это тема для отдельного разговора. Ой, пинается!
– Кто? – встрепенулся Романов.
– Вот те раз! Ничего не замечаешь? У нас наклёвывается новый Романов! Уже четыре месяца ему – время первого шевеления.
– И ты, мать, молчала?
– Думала, до родов не заподозришь!
Романов погладил её живот, задержал руку и дождался лёгкого взбрыка своего произведения.
– Пацан, девка?
– А какая разница?
– И тебе как раз предстоит травмирующая работа!
– Родненький мой, реформа уже подготовлена! У меня бесподобная группа поддержки. Стеной стоят за моей спиной очень сильные сменщики! Всё будут делать они, а я нужна лишь для устрашения. Ну или для веса. Как свадебный генерал.
– А Королёв в курсе твоего интересного положения?
– Пока только ты и я. Иначе дело многомесячной кропотливой подготовки пойдёт насмарку. Я должна заступить в должность объединённого министерства! Завинчу гайки, подержу с полгода руку на пульсе, а сынок всё будет слышать и запоминать! Пусть привыкает! Его, как и остальных романят, ждут бразды правления. Может быть, даже со временем передашь ему холдинг.
– Значит, всё-таки сынок?
Марья притулилась к плечу мужа:
– Святичек, у тебя нет чем-нибудь похрустеть? Сухариков, орешков?
Он достал телефон. Постучал пальцами по дисплею, отослал алабаев: «Домой! Зая!»
Через пять минут собаки примчались обратно, и у Дедала к ошейнику был примотан пакет с тёплыми пирожками. Марья достала из кармана упаковку влажных салфеток, они протёрли руки и набросились на еду. Собакам за послушание досталось по три пирожка.
– Марья, посидим ещё чуть-чуть!
– Давай.
– Очередь моя расспрашивать. Ответь мне, откуда в тебе столько милосердия? Мне кажется, ты даже самых гнусных типов готова оправдать. И пожалеть.
Она подняла на него свои любящие, переливчатые, печальные глаза.
– Милый, у нас у всех в этом плане есть эталон для подражания. Мне ли напоминать, что Его, Спасителя мира, носителя чистейшего света и всепокрывающей доброты, подло предали самой лютой смерти, а Он своих мучителей и палачей не только не осудил, но и оправдал словами: «Не ведают, что творят». Мы все обязаны сораспяться с Господом! И послушаться Его совета не осуждать, потому что ничего не знаем о причинах и следствиях. Иногда человека мягко подталкивают к чему-то для его же блага, а он упирается руками и ногами. И тогда посылают изверга. И тот сдвигает упрямца с места. И потом выясняется, что нет худа без добра.
Налетел ветер, Марья задрожала. Терморегуляция тела в этом состоянии непредсказуема.
– Маруня, я люблю делать детей и растить их. Но мне страшно за тебя. Ты до крайности измучена.
– Но мы, женщины, испытываем муки, лишь рожая, то есть, одномоментно! А вы, мужчины, делая детей, каждый раз заканчиваете маленькой смертью! Ваши сердца перекачивают океан крови за несколько минут! Вы взрываетесь изнутри, теряете всю энергию, отдаёте её нам, женщинам. И никто ни разу за всю историю человечества не пожалел вас! Такова ваша мужская доля… Так что мы – квиты!
– Я уже прямо сейчас хочу перекачать океан! Давай домой!
– Ну ладно, хоть мы и не договорили.
Они встали и, как по команде, пошли в противоположную от дома сторону – к озеру. Им не хотелось возвращаться из того времени, которое называется отрочеством.
– Романов, а почему ты так и не женился за время моего, так сказать, отсутствия? Никак не мог найти себе пару?
– Да-а, Романова, всё тебе надо знать! Что ж, тайны нет. Меня долгое время грызла совесть. И в каждой женщине я искал хоть что-то от тебя. Уговаривал себя, заставлял, напивался для куража, но… Всё было не то! Ну не моё, не моё! Даже приблизительно похожую на тебя так и не встретил.
– Мне кажется, миллионы мужчин говорят точно такие же слова женщинам, которых любят.
– Вот, ключевое слово: любят. А я так никого полюбить и не смог.
– Но почему ты, весь из себя, привёз тогда свою старосту к себе домой? И ходил с ней за ручку.
– Вот ты ж не так всё поняла. Это были одногруппники, и мы обмывали дипломы. Мои родители остались в Москве и предоставили мне возможность отпраздновать событие в кругу друзей.
– Вас было шестеро. Три на три.
– Варька бегала за мной все годы обучения, это так. И я типа сжалился. Пригласил её вместе с другими. И в нетрезвом состоянии она лишила меня девственности. Да, поучила. Каюсь.
– Хорошо же вы погудели за те три дня. Ты ни разу не вспомнил обо мне.
– Марья, я помню лишь одно: мне всё время подливали. Это была рядовая пьянка идиотов. Причём, все ребята вроде нормальные. А вот дорвались до халявы. У отца запас спиртного был до скончания веков.
Марья встала у парапета и, сцепив руки за головой, начала раскачиваться.
– В общем, Романов, сейчас я выговорюсь, и всё! Прости, если доставлю боль!
– Не впервой, у меня уже мозоль.
– Мне в те три дня стало ясно, что ты – Иуда. Я мысленно навсегда попрощалась с тобой, но напоследок решила напомнить тебе о себе и пошла мимо вас в магазин. Даже денег не захватила, потому что была во невменяемом состоянии. Моя жизнь в те дни закончилась. Ты, кстати, в курсе, что свою смерть каждый человек предчувствует за три дня до неё? Тётя Клаша Кульпекина, продавщица, подружка моей бабушки, отпустила мне продукты за так, да ещё и авоську дала. Я не захотела возвращаться той же дорогой, потому что уже ненавидела тебя! Не хотела ещё раз увидеть твою компанию и твою физиономию тоже. Пошла кружным путём, по старой дороге за огородами. Там я сняла свои серебряные башмачки и пошагала босиком – куда глаза глядят. У каких-то подсолнухов остановилась, кинулась в траву и стала реветь. Затем подняла голову и заметила машину, которая юзила и валила все плетни. А потом услышала шаги. Это был ты! От тебя несло, как от спиртзавода. Дальше неинтересно.
– А теперь моя версия события. Я ни сном ни духом был о твоих страданиях! Увидел тебя, как ты гордо шествуешь мимо. Помахал тебе рукой и думал, что ты откликнешься хотя бы улыбкой. Как раз перед этим я похвастался друзьям, что ты моя невеста и богиня моей души. А богиня взяла и отвернулась, да ещё и скривилась. Ребята давай подкалывать меня, мол, трепло ты, хороша краля – да не твоя. Меня обида разобрала! Я сказал, что сейчас же тебя доставлю. Сел за руль, погнал к магазину, вижу, ты выходишь с покупкой. Я за тобой. А тебя понесло куда-то не туда. Пока я продирался через чертополохи, ты пропала. Я хотел всего лишь посадить тебя в машину и привезти домой. Мотор заглох, я пошёл тебя искать. Смотрю, ты лежишь. Во мне тогда разум помутился. Кругом никого, и ты валяешься в траве, такая сладкая, желанная! Я хотел всего лишь отвезти тебя домой. Всего лишь домой.
– Вот они, пары алкоголя! Ты столько времени контролировал себя, а спирт отворил запоры и впустил демонов.
– Да, так и было. Я тебя сгрёб и отнёс в машину, и когда нёс, то окончательно потерял контроль. Снежная лавина стронулась с места и остановить её уже было невозможно! А ты всё время вырывалась и дралась! Ножки так крепко сплела! Я тебя хотел лишь чуть-чуть успокоить.. Хотел тебе объяснить, что ты моя, а я твой. Что мы всегда будем вместе.
– И зачем я только пошла в тот магазин?
– И зачем я позвал на дачу ту компанию?
У них уже давно всё отболело! Они разговаривали без эмоций. Слёз по этому поводу больше ни у кого не осталось.
– А знаешь, Свят! Вот тебе индульгенция! – и она показала на свой живот. – И ещё четверо дома.
– Вот если бы все люди так же рядком и ладком проговаривали свои обиды, то, может, и рай бы уже установился на земле. Мы сейчас свои обиды постирали, выжали, высушили и выбросили.
– Свят, а ведь у всех людей есть секретные преступления за душой! Так? И не одно...
– Несомненно!
– И это ещё одна причина, чтобы никого не осуждать.
… А дома их ждал сюрприз. Они подошли к калитке и уже вступили на выложенную плиткой дорожку, как увидели Марка. Тот стоял и смотрел на дом, а заслышав шаги, повернулся к ним и бухнулся на колени. Замер, низко склонив голову, пока они не подошли.
– Свят и Марья! – крикнул он сдавленно из-за сильного мышечного спазма. – Можете выслушать недостойного? Простите меня за все мои подлости! У меня обнаружили онкологию. И теперь я прошу у вас прощения.
– Да за что, Марк? – изумилась Марья.
– Есть за что!
Марья обошла деверя кругом и встала на колени напротив него. Взяла в свою руку его большую, безжизненную кисть и стала читать «Отче наш». Она молилась, обливаясь слезами, и просила у Бога милости к Марку. Потом поднялась и потянула его за собой. Он подчинился, как телёнок.
– Господь предобр и премилостив, Марик. Идём с нами, поедим что-нибудь и решим, что делать дальше.
Свят в тот же день отправился с братом к Аркадию в клинику. Там сделали скрининг, и диагноз подтвердился. Марк сгорал скоротечно.
Перед смертью он исповедался, причастился, был соборован. Признался Марье и Святу, что хотел истребить всё их семейство вместе с детьми – сжечь ночью поместье дотла. Даже план до мелочей разработал. И алиби себе стопроцентное продумал. Да не учёл фактора Бога.
Позже Марья сказала Романову, что если бы его брат не покаялся, то его предсмертная агония растянулась бы надолго, и муки его были бы нестерпимыми. Господь облегчил его переход.
А Лейла уже была беременна вторым дитятей. Она так горевала, что пришлось Марье забрать её к себе. С тех пор вдова периодически приезжала в “Сосны”, ставшие ей вторым домом. Им с Марьей предстояло родить если не день в день, то с микроскопической разницей.
Продолжение Глава 55.
Подпишись, если мы на одной волне
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская