Обычно образование первого триумвирата из Цезаря, Помпея и Красса принято считать началом конца Республики. Однако масштаб трагедии был несколько преувеличен и на самом деле если бы не Катон и его друзья, то этот союз трех остался бы лишь сноской на полях исторических трудов. Однако с упорством достойным лучшего применения "лучшие люди" республики будут толкать её на край пропасти.
Для начала у нас святотатство, триумфальное возвращение Помпея, грызня в сенате с ножами в спину и печальные наблюдения за деградацией республики.
Часть 1. Разрушенные планы
Летом 62 года до н.э., когда еще не улеглась пыль после заговора Катилины, в Рим пришло письмо, вызвавшее эффект разорвавшейся бомбы: Гней Помпей завершает дела на востоке и в следующем году вернется вместе с армией в Италию. Чтобы обеспечить подготовку к его прибытию, он просил от сената сущую мелочь - позволить немного отсрочить выборы в консулы, чтобы на них успел прибыть его легат - Марк Пупий Пизон. Сенат, конечно же, удовлетворил эту просьбу, несмотря на зубовный скрежет трио лидеров оптиматов - Катона, Катула и Гортензия, а также примкнувшего к ним Лукулла, чья репутация была немного подмочена его неудачами во время войны с Митридатом. Но мнение этих людей сейчас было не очень важно.
Все ожидали от Помпея, что, вернувшись в Рим, он станет, как минимум, новым Марием, а может быть - и Суллой. А поэтому на восток пошел вал писем с наилучшими пожеланиями и предложениями поддержки Великому. Были среди них и письма главного защитника Республики в период отсутствия Помпея, как он нескромно себя называл за раскрытие заговора Катилины, Марка Туллия Цицерона. Он хвалился Помпею своими достижениями, одновременно уверяя его в необходимости двум великим людям обязательно вступить в союз. Цицерон, конечно же, рассчитывал оказаться в итоге на стороне победителя, а сейчас было очевидно, что это Помпей.
Помпей рассчитывал, что Пизон сможет провести через сенат закон об утверждении всех его решений по территориальному устройству востока, а также закон о наделении ветеранов землей. Поддержки, которая была у Помпея и раньше, сейчас хватило бы с лихвой для этого.
Цезарь, отбившись от обвинений в участии в делишках Катилины, намеревался по истечении его преторства как можно скорее отправиться в назначенную ему провинцией Дальнюю Испанию, чтобы там, наконец, добыть денег и расплатиться с кредиторами. А заодно переждать в провинции неопределенность с Помпеем и вернуться, когда ситуация уже прояснится.
Катон, Катул, Гортензий и Лукулл ни на что не надеялись и просто с обреченностью ждали момента истины. Они, хотя бы, как Красс и некоторые другие сенаторы, не выехали из Рима. Не то, чтобы их опасения были излишни - Рим уже столько раз штурмовали римские легионы, что не учитывать такую вероятность было бы глупо. Но едва ли нечто подобное было возможно - все отлично понимали, что против Помпея и его армии не выступит никто.
На что рассчитывал Публий Клавдий Пульхр, более известный сегодня, как Клодий, когда в начале декабря одетый в женское платье проникал в дом Цезаря, доподлинно неизвестно. Соверши он этот акт в любой другой день года - и все бы только посмеялись, но он выбрал тот единственный дом в тот единственный день в том году , когда мужчинам туда было проникать категорически запрещено! Той декабрьской ночью в доме Цезаря проводился один из важнейших религиозных обрядов Рима - праздник Bona Dea (Доброй Богини), в котором могли участвовать только женщины: уважаемые матроны и девстенницы-весталки. Никто из мужчин не знал, что же за таинства творятся в ту ночь в выбранном по жребию доме одного из магистратов. А если бы, кто-то движимый любопытством, проник бы на праздник и был обнаружен, то это было бы расценено, как святотатство. Клодий именно это все и сделал!
Не то, чтобы никто не ожидал какой-то подобной выходки от него. Хе! Этот повеса был заводилой римской золотой молодежи и завсегдатаем самых скандальных историй: если где-то В Риме произошло что-то вызывающее и непристойное, то, скорее всего, где-то рядом точно ошивался Клодий. Его величайшим достижением на тот момент был развал армии своего зятя Лукулла. Хотя нередко Клодия считают чуть ли не агентом Помпея и Метеллов, есть у меня подозрения, что в армию к Лукуллу его сбагрила собственная же родня в надежде, что он там остепенится. Ха! Не остепенился. Вернувшись в Рим, Клодий продолжил разгульный образ жизни и каким-то чудом сумел избраться на должность квестора 62 года до н.э.
Зачем он полез в дом Цезаря в праздник Благой богини никто точно не знает, но Рим сразу же облетели слухи, что, конечно же, лез он к жене Цезаря - Помпее! Причем пикантности этим слухам придавал тот факт, что сам Гай Юлий был тем еще бабником, регулярно навещавшим благородных женщин вне зависимости от их замужества. Слухи эти, да и сам скандал, были Цезарю вот вообще не нужны. Потому что непременно началось бы разбирательство, которое могло надолго задержать его в городе, да и ссориться с Клавдиями и Клодием лично он не хотел. Брак Цезаря и Помпеи был из того рода политических союзов, когда супруги хотя бы не ненавидят друг друга, поэтому Гай решил слить жену, чтобы побыстрее отделаться от этой истории. Когда после объявления о разводе один из сенаторов едко спросил, что “значит было всё же что-то у нее с Клодием?!”, Цезарь категорично ответил: “Не было, но жена Цезаря должна быть выше всяких подозрений”.
А вот от дела о святотатстве избавиться оказалось сложнее. Так как проведение праздника Bona dea считалось залогом стабильности государства, то перед коллегией понтификов был поставлен вопрос - было ли его нарушение Клодием святотатством, посягавшим на сами основы государства. Тут у золотого мальчика шансов не было, как бы ни хотел Великий понтифик Цезарь отделаться тут признанием отсутствия преступления. В ряды понтификов входили жаждавший мести Лукулл и его друг Катул. Поэтому решение было предсказуемо. Сенат был вынужден дать ход делу и создать особый суд присяжных, однако тут-то ситуация и начала выходить из под контроля.
Всё же, Клавдии - это древний и уважаемый род, да и у самого Клодия было немало друзей, например, Марк Пизон. Консул, единственной задачей которого было добиться принятия законов для Помпея, с первого же дня по вступлении в должность бросил все силы на попытки отмазать святотатца. Сорвать суд он уже не мог, а вот добиться более благоприятных условий на нем - вполне. Поэтому вопрос о методе отбора присяжных привёл к параличу всей политической жизни на пару месяцев - Пизон и один из трибунов попросту блокировали любые инициативы, кроме слепого отбора жребием.
А в это время Клодий, который был плоть от плоти римского патрициата, начал вести в народе пропаганду, что это все злые консервы травлю против него устроили за его взгляды. Мол, он-то с народом настолько, что хочет отринуть свое происхождение и перейти в плебеи. (N.B. В действительности данный шаг нужен был Клодию ради трибуната: патриции становиться народными трибунами не могли.) И эти речи находили своих слушателей, по крайней мере, отобранные, в конце концов, присяжные не были сразу настроены вынести обвинительный приговор.
Вот где-то в этот момент, Цезарь, понимающий, что этот блудняк может затянуться до конца года, всё же добился возможности отъезда в провинцию. Ну а цирк с судом продолжился. Клодий выстроил всю линию защиты вокруг того, что его в тот день вообще не было в городе, а то, что его опознали, ну так это женщины, они вечно все путают.
Однако, внезапно для Клодия, сторона обвинения привлекла как свидетеля Цицерона. Уважаемый консуляр подтвердил, что видел Клодия в тот день в городе. О, если бы Марк Туллий знал, сколько горя он хлебнет из-за этого, в тот момент, казавшегося незначительным, поступка. Он, вероятно, думал, что судьба Клодия уже предрешена, и потому подтолкнуть падающего вполне безопасно. Ему это ничего не стоило, зато у Лукулла и Ко теперь был должок. Однако Клодий ему этого не забудет.
Так как линия защиты провалилась, Клодий перешёл к плану Б. Перед днем голосования присяжных всех их начали приглашать в дом некоего друга Клодия (Цицерон, видевший руку Красса везде, намекал, что к нему), где им предлагали принять правильное решение за кругленькую сумму или ночь в компании лучших гетер города, или и то, и другое вместе.
В день вынесения приговора Рим ахнул. Присяжные большинством голосов проголосовали за то, что Клодий невиновен! Все отлично поняли почему. И Катул даже в сердцах воскликнул: “Неужели вы просили для себя охраны только для того, чтобы вас не ограбили?!”. Однако ничто уже не могло изменить исхода дела, поломавшего всем их планы.
Легче всех из пострадавших отделался Цезарь, всего лишь задержавшийся в Риме на лишнее время.
Помпей лишился возможности получить к своему возвращению нужные ему законы, чтобы не тратить лишнее время на борьбу за них: у Пизона, занятого борьбой за Клодия, просто не осталось времени на иные вопросы.
Оптиматы, на первый взгляд, проиграли, так как их и всю законодательную систему Рима публично прокрутил на причинном месте Клодий. Более того, теперь он станет последовательным врагом слишком много о себе возомнившей сенаторской верхушки. Однако, всё же, они смогли немного, но отыграться, не дав Помпею то, чего он хотел - принять законы. Хотя эта маленькая победа и приведёт в конце концов всех к большой беде.
Ну а больше всех потерял тот, кто вмешался в процесс над Клодием, вообще не имея на то никаких внятных мотивов - Цицерон. В лице Клодия он приобретёт крайне злопамятного, настойчивого и хитрого врага, готового затратить огромные ресурсы ради мести. Распространяемые им гнусные слухи о “спасителе Республики” были лишь булавочным уколом на фоне того, что тот готовил ему в будущем.
Тем временем то, чего все ждали, но на фоне процесса над Клодием как-то подзабыли, наконец, произошло - Помпей вернулся!
Часть 2. Возвращение героя
Высадившийся в Брундизии с армией Помпей тут же шокировал всех, но отнюдь не своими действиями, а тем, что он не сделал: “новый Сулла” объявил благодарность своим солдатам и… распустил их по домам до триумфа. Такого не ждал никто!
Но почему Помпей не стал захватывать власть, как многие ожидали? Ведь она уже лежала у его ног! Ответ прозаичен: власть как таковая ему была не нужна. Помпей в некотором роде был тру республиканцем. Если Катон являл собой гипертрофированный идеал римской стойкости и твердости убеждений, то Помпей - столь же почитаемого предками честолюбия. Власть и деньги, ставшие в период поздней Республики основной движущей силой политики и мотивом участия в ней для большинства, для Гнея были лишь инструментами достижения основной цели - славы и уважения. Именно ради этого он и строил свою экстраординарную карьеру, надеясь, в конце концов, стать известным и популярным, тем, к кому будут идти, если в государстве проблемы.
И он, фактически, добился поставленных целей. На протяжении двух десятилетий Помпей был самым успешным военачальником: там где он - там победа. Он присоединил к Республике больше территорий, чем кто-либо до него. Он уже прошел всю лестницу магистратур, а ведь ему было всего 45! Да, он мог повторно занять консульство или стать цензором, что было почетно. Но это не было самоцелью. Его обожал народ, теперь надо было примириться с сенаторами и наконец-то наслаждаться заслуженной славой.
Поэтому Помпей и сделал шаг, показывавший его миролюбивый настрой и даже покорность сенату - распустил войска. А ведь никто не запрещал военачальнику встать лагерем со своими войсками у стен Рима и ждать триумфа. Но Помпей верил, что все правильно поймут его намерения. Он не стал давить на сенат, и тем более привлекать народных трибунов к этому. На первых встречах с уважаемыми людьми он пытался буквально угодить всем и оправдывал все решения сената как верные. Более того, так как союз с Метеллами себя исчерпал, особенно после выходки Непота год назад, Помпей рвет брак с Метеллой и предлагает Катону породниться с ним. Это вот совсем прямой намек на намерения, такой, от которого писала от счастья вся родня Катона, а Цицерон хлопал в ладоши и уже рисовал в голове прекрасное светлое будущее оптиматов, усиленных Помпеем.
Но ситуация уже изменилась. В контексте всей предыдущей истории Помпея, который раз за разом цинично оттаптывался по сенату, это его миролюбие и даже показная покорность выглядели, скорее, издевкой человека, осознающего себя королем положения. Однако, впервые в жизни следуя дословно законным процедурам, Помпей вступал на совершенно незнакомое ему поле боя. До этого он отточил опыт интриг против сената вне его стен, но мало что смыслил в политической возне внутри самой курии, обычно делегируя эту часть работы другим. Никто ничего Помпею не простил и не забыл. А на стороне оптиматов теперь появились и новые игроки - Метеллы, обиженные на Помпея за разрыв союза. Поэтому Катон скажет “Нет” на предложение Гнея, а в сенате начнутся атаки на вернувшегося военачальника.
Триумф, проведенный в конце года был, конечно, радостным событием, но всё более конфликтная атмосфера в сенате отравляла всю сладость победы. Консулом 60 года стал еще один легат Помпея - Афраний, хоть и не хватающий с неба звезд, но компетентный политик. Однако его коллегой стал Метелл Целер, поклявшийся не дать принять ни одного нужного Помпею закона. Когда Афраний в сенате представил законопроект об урегулировании на востоке, то Лукулл, Катон и Метелл выступили резко против него, потребовав рассмотрения каждой из сотен норм отдельно, что могло затянуться на годы. Более того, они искали каждую мелочь, за которую можно было бы зацепиться, чтобы обвинить военачальника в злоупотреблении властью. При этом, что крайне важно, это была именно политическая травля, само урегулирование было, судя по всему, проведено очень качественно. Настолько, что даже спустя 200 лет многие из норм Помпея всё ещё будут действовать.
Иронично, но все действия компашки Катона показывали, что Помпей допустил чудовищную ошибку, когда не стал использовать легионы для давления на сенат. То есть господа оптиматы показывали всем, кто имел глаза, что делать как Помпей не стоит. Да и сам военачальник к середине 60 года начал уже осознавать ошибочность своего поступка. Поэтому он через народного трибуна Луция Флавия (всё же Гней дураком не был и подстраховался) решил провести через сенат (не через комиции!) хотя бы закон о раздачах земли солдатам. Но Метелл Целер стал срывать и его, оскорбляя Флавия и делая всё, чтобы закон не был принят.
Ситуация зашла настолько далеко, что Флавий, дабы лишить Метелла возможности выступать в сенате, воспользовался законным правом заточить в тюрьму мешавшего осуществлению его полномочий Металла. Однако, Метелл просто напросто начал созывать сенат в своей тюремной камере!!!
Когда Флавий поставил на страже двери камеры своего человека, слуги Целера просто разобрали часть каменной кладки его камеры, сделав новый вход. Флавию пришлось отступить, но подобный цирк продолжался и далее, из-за чего Помпей разочаровался в самой идее достичь компромисса. Всё, наш клиент уже тепленький, и готов… нет, не сдаться. Ха, это совершенно не в стиле Помпея! Но господа оптиматы сами толкнули его в лагерь людей, недовольных сильным влиянием кучки бывших сулланцев и их наследников.
Едва ли Цезарь вообще предполагал, что, когда он вернется из Испании, Помпей будет в таком плачевном положении. В отличии от него, Гай Юлий использовал прошедший год с максимальной пользой. Прибыв в Дальнюю Испанию, он спровоцировал войну с племенем лузитанов, некогда союзным Серторию, и полностью его разгромил. Также Цезарь попытался разрешить накопившиеся проблемы провинции, в частности, долговую и налоговую нагрузку. Всё это позволило ему не только накопить солидный финансовый капитал, который пойдёт на оплату части долгов, но и завести клиентов в провинции. А его провозглашение легионерами императором позволяло Цезарю требовать для себя в Риме триумфа. Лучшего развития событий представить было трудно.
В 61 году он отбыл в Рим не дожидаясь прибытия сменщика (практика, запрещённая Суллой, но нередко нарушаемая). Цезарь спешил конвертировать свои успехи в Испании в взлет на консульскую должность, так как продолжающийся кризис вокруг Помпея открывал очень интересные возможности. Едва ли он намеревался сходу заключить с Помпеем союз, но в уме это точно держал.
Прибыв в Рим, Цезарь запросил у сената триумф и одновременно право заочно подать свою кандидатуру на консульские выборы, так как сам он в город войти до триумфа не мог. Однако Катон, желавший не дать Цезарю принять участия в выборах, во время обсуждения просьбы Цезаря устроил обструкцию - начал читать длинную речь, пока все не устанут и не разойдутся, срывая обсуждение. Тем самым он ставил Цезаря перед выбором - либо выборы консулов, либо триумф. Кроме того, перед выборами, как и положено по закону Гракха, сенат должен был определить консулам их будущие провинции. Однако Катон продавил, чтобы вместо заморских провинций они получили в управление “поля и сельские дороги Италии”, на чем разжиться деньгами и славой было малореально.
Традиционно принято считать, что Катон таким образом боролся с Цезарем как угрозой Республике. Однако конфликт Катона и Цезаря в большей степени носил личный характер, сам Цезарь хотя и был в оппозиции к оптиматской верхушке сената, но не давал оснований считать себя последовательным их противником. Человеком Помпея он никогда не был, а у его покровителя Красса с Гнеем был застарелый конфликт и явная публичная антипатия (большой вопрос, не напускное ли всё это было, но тут совсем вилами по воде). О том, что эти трое друг с другом о чем-то могли договориться, первые слухи появятся только в декабре, уже после выборов, а явным это станет в январе. То есть спасать Республику было рановато.
Но в тот год на консульские выборы шел зять Катона - Марк Кальпурний Бибул. Тот самый Бибул, которого во время эдилитета Цезарь полностью собой затмил. Так что Катон мог вполне обоснованно ожидать, что и в этот раз Цезарь загонит беднягу Бибула в тень (как и случилось!!!), а потому решил сделать выдвижение на этих выборах для Гая Юлия максимально невыгодным.
Обычно военачальники стремились всеми правдами и неправдами получить триумф, так как это давало огромный буст популярности. А кроме того, Цезарю консулат, очевидно, нужен был ради получения новой провинции, желательно, дающей возможность повоевать. Катон, как ему могло показаться, нашел элегантное решение проблемы, сделав участие в выборах в моменте для Цезаря невыгодным. Но Цезарь умудрился удивить Катона, пожертвовав в моменте и триумфом, и перспективой наместничества ради консулата. Триумф он, конечно же, терял безвозвратно, а вот вопрос с провинцией можно было еще переиграть (что он и сделает).
И вот в этот момент и должна была родиться идея триумвирата. Цезарю, очевидно, предстояло бодаться не только с Катоном, но со всей оптиматской верхушкой. Потому что Катон готов был привлечь все свои связи ради победы Бибула. Конечно, Цезарь был популярен в народе, но этого могло оказаться недостаточно, нужна была поддержка со стороны. Естественно, его поддержал бы Красс. Не только из-за давнего союза этих двоих, но и из-за закона об откупных операциях.
Тут я лишь могу удивляться какой-то феноменальной недальновидности Марка Порция. Когда началась травля Помпея в сенате, Катон и Лукулл сумели привлечь на свою сторону Красса, который не выступал, но морально их поддерживал. Однако когда Красс, имевший процентик от откупных операций публиканов в провинциях, поддержит претензии к сенату из-за завышения цен контрактов на них в предыдущие годы, то все резко поменяется. Катон поведет себя так, будто поддержка Красса ему никогда и не нужна была, и выступит резко против любых уступок публиканам. Талант был у человека на ровном месте создавать себе врагов!
Кроме того был Помпей, которому всё ещё нужен был свой консул на следующий год, но не было человека, достаточно популярного, чтобы победить. Заручившись его поддержкой Цезарь, стал бы, фактически, объединенным кандидатом от оппозиции. И он сумел убедить обоих заключить временный союз - Красс и Помпей помогут Цезарю избраться, а он для них проведет нужные законы. Не больше и не меньше - союз трех нуждающихся, каждый из которых только что пострадал от Катона.
В ходе предвыборной кампании поддержка Помпея и Красса носила не вполне явный характер, дабы раньше времени не раскрывать карты. Поэтому победа Цезаря если и расстроила Катона, то катастрофой не выглядела. В декабре, когда Цезарь попытается привлечь на свою сторону Цицерона, тот попросту не поверит в возможность образования союза между Крассом и Помпеем: ведь весь Рим знал как они ненавидят друг дружку.
Даже анонс Цезарем планов провести новый земельный закон едва ли мог сильно всполошить оптиматов, так как имелось немало легальных методов его торпедировать. Однако в первых числах января 59 года до н.э. все резко изменится.
Часть 3. РКМП - Республика, которую мы потеряли
Мы остановились с вами на переломном моменте, который некоторые современники считали без преувеличения началом смерти Республики - образовании Первого триумвирата. Так давайте оглянемся по сторонам, вспомним то, что было в предыдущих циклах и посмотрим, а какой была эта самая Республика в тот момент. Что за государство так оплакивали многие певцы республиканизма?
Республика на 60 год до н.э. находилась в глубоком кризисе, перспектив выхода из которого не просматривалось. Вот уже более полувека она сотрясалась постоянными политическими конфликтами, мятежами и гражданскими войнами. И все потому, что Res publica - “общее дело”, уже давно перестало быть общим.
Когда-то давно, еще до эпохи смут и великих потрясений, сенаторы были самыми уважаемыми людьми государства. Хотя они во все времена преследовали, в первую очередь, личные интересы, иерархический характер общества, связанного патрон-клиентскими отношениями взаимных обязательств, заставлял сенаторов учитывать интересы сограждан. Именно к сенаторам шли люди ради решения своих проблем, и они помогали, тем самым поддерживая “согласие классов”. Возможно, сенатская республика и была не идеальна, но в период подлинного расцвета в 3 веке до н.э. она обеспечивала достаточное представительство интересов большинства граждан.
Сенаторы редко когда пребывали в абсолютном согласии друг с другом, но внутренние конфликты почти не выплескивались наружу из курии. Умение и желание находить компромисс поддерживалось тем, что элита Республики была сама по себе большой семьей, где многие в той или иной мере были друг другу родственниками. Огромный авторитет в народе всех собравшихся внутри сената наделял их решения огромной неформальной властью, переступать которую отваживались немногие.
Однако сейчас, в 60 году до н.э., “согласие классов” испарилось вместе с авторитетом сената, который был расколот настолько, что даже близкое родство не было поводом не встать по разные стороны баррикад. Всё из-за того, что ряды сенаторов за прошедшие полторы сотни лет были серьезно разбавлены “новыми людьми”, происходившими из всаднических муниципальных родов. Эти люди не имели развитой клиентеллы и чувства глубокого родства с подлинной римской знатью, а потому упорно выбивали основы из под её влияния. И таки выбили! Но тем самым был нарушен фундамент самой государственности.
Уже к 1 веку до н.э. влияние патрон-клиентских отношений на политику серьезно ослабло: теперь поддержка своего патрона была не безусловной, основанной на ожидании ответных услуг когда-нибудь в будущем, а товаром, измеряемым нередко деньгами. Этим пользовались слишком многие властолюбцы, желавшие влиться в славные ряды римской аристократии благодаря деньгам, а не общественно полезным талантам. В то же время, монетизация политики привела в неё и всадников-коммерсантов, готовых звонкой монетой оплачивать свои хотелки.
А раз есть товар - то будет и купец. Коррупция, в начале 2 века до н.э. бывшая явлением редким и общественно осуждаемым, к описываемому времени стала обыденностью. Типичного римлянина эпохи очередной коррупционный скандал на выборах или после наместничества удивил бы куда меньше, нежели его отсутствие! Слова “сенатор” и “коррупционер” стали фактически синонимами.
Деградация прежних отношений патроната и ожесточение борьбы внутри сената привело к тому, что среди плебса начало расти ощущение все меньшего интереса к их чаяниям внутри курии. Этими настроениями мастерски пользовались всадники и отдельные сенаторы для давления на доминирующие в сенате фракции и борьбы за власть. В прежние времена народные трибуны не стремились противопоставлять себя сенату, предпочитая договариваться. Теперь же - они стали “голосом тех, кого не слышат”, конвертируя недовольство в низах в личную политическую популярность. Наличие у трибунов права вето и права представления законов на голосование в комициях делало этот голос крайне громким.
Даже заметно более, чем прежде, разделённый сенат всё же был способен долгое время удерживать баланс. Хотя с каждым новым кризисом делать это было всё сложнее. А потом пришёл Сулла и снёс к чёрту “во имя стабильности и безопасности Республики” значительную часть её политического класса. По сравнению с его чистками, Марий и Цинна это детский сад, ясельная группа. Сенат, и так заметно поредевший из-за Союзнической войны и старта гражданки, при Сулле лишился чуть ли не трети всех, кто в нем заседал. Ядро сената из той самой древней и уважаемой аристократии с многочисленными клиентами было в значительной степени вырезано. А главенствующую роль заняли десяток аристократов-друзей Суллы на руках которых были ведра римской же крови.
И вот их вы предлагаете уважать? А ведь эти “лучшие люди”, “boni” (честные), как они себя сами нередко называли, были еще ничего. Немалое число мест в сенате занимали те, кто получил место за усердное выпиливание врагов диктатора. Понятное дело, что “авторитет” такого сената держался только на законах Суллы, заткнувших рот всем недовольным. А когда эти законы пришлось отменить под давлением всё нарастающего недовольства населения, то и авторитет развеялся как дым. С этого момента можно утверждать, что у сената в целом, как института, влияние было ровно настолько велико, насколько влиятельны были его текущие лидеры. Будь у “оптиматов” крепкое и сплоченное ядро из нескольких десятков людей калибра Катона, пусть даже таких же негибких, но верящих в саму идею Республики, то, может, сенату и удалось бы вернуть свое влияние. Но Катон был такой один, и он и был ядром партии оптиматов! Юноша, который просто не воровал и честно боролся с коррупцией, затмил собой всю старую гвардию сулланцев, по факту в одиночку и тащил всю ту кодлу на себе.
А остальные лидеры мнений. Нуууу, они были, так-то, не против Республики. Существующие порядки их во многом устраивали, так как именно благодаря им они и стали теми, кто есть. Помпей всю жизнь боролся за внешние атрибуты власти - уважение и славу, Красс - за тесно связанное с властью влияние, Цезарь - за власть как таковую. Все трое не видели ничего плохого в обходе правил, если это помогало им достичь цели. Но сносить Республику никто из них не планировал, так как уж больно много рисков в этом было. Фактически, этими тремя типажами можно описать почти весь политикум Рима той эпохи. В том числе и оптиматов. И даже любимчика публики Цицерона, который не так-то и сильно отличался от Цезаря.
Исключение тут разве что Катон - реликт уже давно ушедшей эпохи, который родился слишком поздно, чтобы прожить длинную и счастливую жизнь. А между остальными участниками драмы какой-то идеологической пропасти толком и не было. Ведь шатали устои Республики люди с довольно похожим воспитанием и бэкграундом, а происхождение и длина родословной значили уже давно куда меньше, нежели возможность мобилизации денежных ресурсов, гибкость политического мышления и решимость иногда переступить через чужой труп.
И вот последнее во многом и было проблемой. Правила политической борьбы существовали ровно до того момента, пока одна из сторон могла авторитетом или силой их всем навязать. Если раньше достижение компромисса было сутью политики, то теперь частенько воспринималось недоработкой или и вовсе нежелательным результатом. Катон с его упертостью символизировал именно эту крайность: нежелание идти на компромисс, даже находясь в слабой позиции, что уж говорить про момент, когда он чувствовал силу.
Так что, когда Цицерон воспевал Республику, то он описывал идеализированную абстракцию. Ту прекрасную Республику прошлого своими глазами не видел не то что сам Марк Туллий, но и отцы большинства из его современников. А то, что досталось им, было насквозь прогнившим и погрязшем в пороках государством, чьи “элиты” были отнюдь не “лучшими людьми”. Плохие времена создали ещё более плохих людей, которые, скорее всего, даже не отдавали себе отчёт в том, что они своей борьбой за власть губят республику как институт. Хороших в такой ситуации быть не могло, так как каждое действие по-своему приближало эндшпиль: больное общество не может породить здоровое государство. Ударяя по рукам, Цезарь, Помпей и Красс не то что не планировали, они даже подумать не могли, что тем самым они делают смерть Республики еще более неизбежной. Равно, как и их противники, начиная бескомпромиссную борьбу с триумвирами.
В 49 году до н.э. Гай Юлий Цезарь вступил в свое первое консульство и начал, как и было оговорено ранее, продвигать нужные триумвирам Крассу и Помпею законы. У Катона и других оптиматов ожидаемо началась тряска, которая и катализировала превращение триумвирата из временного союза в нечто более постоянное.
В продолжении у нас консульство Юлия и Цезаря, "бешеный пес" Клодий рвущийся к власти и начало Галльских войн.
Часть 4. Консульство Юлия и Цезаря
Весь конец 60 года до н.э. триумвиры потратили на подготовку пакета законов, которые требовалось принять Цезарю. Законы нужно было представить на голосование как можно раньше, чтобы их реализация началась еще до конца полномочий Цезаря. А для этого требовалось тщательно выверить все формулировки, чтобы к законам и комар носа не подточил.
Первый закон, самый важный, должен был стать тараном, расчищающим путь остальным. И им стал закон о земле - ведь от его успеха зависела поддержка Помпея. Цезарь представил его проект сенату в первый же день года, а в следующие прошло обсуждение. Гай Юлий перед прениями заявил, что готов внести в закон любые правки. Но проект был составлен настолько хорошо, что никто не нашёл к чему придраться по существу.
Однако Катон, намеревавшийся торпедировать любой выгодный Помпею закон, прибег к обструкции. Так как он уже доказал, что может говорить часами, Цезарь приказал арестовать его и вывести из курии, чтобы продолжить заседание. Что вызвало недовольство среди оптиматов, и те просто начали выходить из зала, окончательно срывая заседание. Стало понятно, что по хорошему Катон и Ко принимать закон не хотят, и надо переходить к плану Б.
Цезарь ещё 1 января приказал вывешивать на Форуме краткие пересказы событий заседаний сената. Благодаря этому у него были фактические доказательства того, что у сенаторов претензий к закону нет, а значит его можно вынести в комиции. Более того он начал вызывать на Форум сенаторов и просить публично высказаться о законе. Именно на одной из таких contio (сходка без голосования) впервые с поддержкой закона и друг друга выступили вместе Красс и Помпей. Причем Помпей со всем возможным пафосом заявил, что “если кто-то поднимет меч на закон, то он отразит его своим щитом”, недвусмысленно намекая на собственных ветеранов, которых стало “подозрительно” много в Риме. Таким образом сенат ставили перед фактом, что теперь ему противостоит коалиция из трех популярных и влиятельных политиков. Это была пока не катастрофа политической линии Катона, но у оптиматов началась форменная тряска. Бибул, которого Цезарь просил признать перед народом, что у него нет претензий к закону, выдал гневную тираду, что даже если народ хочет закон, то он его не получит, потому что так захотел Бибул!
Лучшего подарка Цезарю и быть не могло. Самозванные совесть и честь Республики прямо признавались, что им чхать на мнение народа и они сделают все, чтобы было только так, как хотят они. Народное мнение на этом фоне повернулась окончательно в сторону Цезаря, и оптиматы оказались в политическом тупике. Все легальные способы не дать Цезарю принять закон не давали результата, а лишь оттягивали неизбежное и усугубляли ситуацию.
Последнюю попытку остановить Цезаря предприняли уже во время голосования, когда Катон и Бибул с несколькими трибунами в окружении сторонников попытались пройти на Форум, чтобы наложить вето. Но крепкие молодые люди с военной выправкой не дали им этого сделать. В завязавшейся потасовке Бибул патетично крикнул, что он лучше умрет здесь, чем даст принять этот закон, после чего ему на голову вывалили заранее подготовленное ведро с навозом и под гогот толпы вытолкали с Форума.
Это была полная физическая и моральная победа Цезаря. Оптиматы не смогли легальными способами остановить его, и показали всему городу, что вся их борьба не имеет никакой цели, кроме как быть против. Но на этом унижения оптиматов не закончились, так как весь сенат был вынужден принести клятву не действовать против земельного закона. Бибул, пытаясь вызвать симпатии народа, заявил, что отказывается разделять с Цезарем ответственность за вред, который он наносит Республике, после чего заперся дома и не выходил из него до самого конца консульства! Это был жест скорее отчаяния, нежели силы, так как теперь он не мог никак серьезно помешать Цезарю. Бибул посылал через посыльного сообщения, что все дни голосования в этом году негодные из-за плохих гаданий, но Цезарь их игнорировал, так как был Верховным понтификом. Большего Бибул и Ко сделать не могли. В народе иронично прозвали 59 год до н.э. «годом консульства Юлия и Цезаря»
Оптиматы в сенате потеряли всякую надежду остановить Цезаря. На их глазах страх захвата Помпеем власти стал реальностью. Фактически, это было самосбывающееся пророчество, где каждое действие по его предотвращению лишь приближало неизбежный исход. При этом все отлично видели, что вот эта вот узкая группка сенаторов, доминировавшая последние годы, проиграла в борьбе и теперь исходит на говно просто потому, что их монополию на власть разрушили. Горькая ирония ситуации была в том, что даже Цицерон признавал, что законы Цезаря-то хорошие, но вот проталкивают их “плохие люди”
Следующие законы Цезарь принял уже без особого сопротивления: он узаконил решения Помпея на востоке, снизил откупные платежи, а также смог расширить действие земельного закона на Кампанское поле, чем вызвал бугурт у Цицерона и Катона, так как многие сенаторы владели там участками. После всех этих побед Цезарь смог легко пробить через комиции собственное проконсульство в Галлии, причем сразу на 5 лет.
Чтобы получить дополнительные средства на работу земельной комиссии, Цезарь провернул гениальную схему - фактически купил колеблющихся сенаторов на деньги, которых в тот момент он даже не имел.
В Риме уже 20 лет валялось без дела мутнейшее завещание царя Египта Птолемея XI о передаче его царства в руки Республики. Ход ему не раз хотели дать, но потенциальный куш от этого вызвал такие ожесточенные драки, что вопрос снова подвисал в воздухе. В этот раз все могло повториться, поэтому он нашел гениальное решение: предложил Птолемею XII Авлету (Флейтист - уничижительная кличка, данная ему его же подданными за любовь к музыке, а не государственным делам) выкупить у Рима легитимацию за астрономическую сумму. Получив гарантии от египетского царя, Цезарь обошел колеблющихся сенаторов и пообещал тем процентик комиссии за доставку этой суммы. Надо ли говорить, что на заседании сената идея Цезаря была легко принята?
Вся надежда Катона переиграть события 59 года была на выборы консулов. Благодаря Бибулу и его “плохим гаданиям”, новые консулы могли усомниться в легитимности всех решений Цезаря и скопом их отменить. Поэтому тактика оптиматов свелась к поливанию говном триумвиров и максимальной отсрочке выборов, чтобы их чёрная пропаганда имела шансы подействовать. Однако освистывание Помпея в амфитеатре или словесные нападки от юнцов, типа Гая Куриона младшего, не привели к изменению положения сил: недовольны триумвирами были небольшая часть элит, тогда как прочие, ранее отодвинутые от реальной власти, начали кто явно, а кто не очень переходить на их сторону.
Но, что хуже, у продолжения жёсткой конфронтации и оголтелой пропаганды было сразу несколько крайне негативных следствий. Во-первых, когда стало понятно, что для защиты достижений консульства Цезаря придётся активно бороться с оптиматами, то временный союз трёх начал обретать черты куда более постоянного объединения. Закреплено это было политическим браком между Юлиями и Помпеями. Опять же, спасибо Катону, без него этого не случилось бы.
Во-вторых, в крайне неудачное время решил поддержать оптиматов Цицерон. Из-за этого Цезарь и Помпей оперативно удовлетворили до этого лежавшую под сукном просьбу Клодия разрешить ему перейти в плебеи, чтобы избраться в народные трибуны. Теперь он был вынужден защищать все решения Цезаря от отмены, так как иначе лишился бы поста. Причём ни один из триумвиров явно Клодия не поддерживал, а сам смутьян и святотатец шел на выборы с такой популистской программой, что Гракхи на его фоне казались вовсе и не шатателями устоев.
В-третьих, уже ближе к выборам произошла совсем вопиющая история с заговором Веттия. Если вы помните цикл про Катилину, то Веттий - это тот самый информатор Цицерона, который неудачно пытался посадить Цезаря. На этот раз он оказался замешан в мутнейшую историю с попыткой убить то ли Помпея, то ли всех триумвиров разом. Заговор сдал своему отцу-консуляру Гай Скрибоний Курион младший. Этот старый сулланец понял, что дело пахнет очень дурно, побежал в сенат и сдал всю движуху. Веттия тут же арестовали, притащили в сенат, где он сдал, как организаторов, чуть ли не весь цвет римской молодёжи, включая Брута (sic!).
Цезарь немедленно арестовал Веттия и заставил на Форуме повторить все слово в слово. За ночь в тюрьме Веттий изменил показания и на следующий день на Форуме рассказал, что заговором верховодили Бибул, Лукулл, Цицерон и другие лидеры оптиматов. На следующий день новых шокирующих откровений Веттий сделать не смог, так как внезапно самоубился в тюремной камере.
История эта настолько подозрительна, что выкрутить её можно в любую сторону. Бибул действительно знал о заговоре и за некоторое время до ареста Веттия предупредил Помпея, что его могут убить. Курион младший был другом Клодия, Курион старший чёткой политической позиции, похоже, не имел. Оптиматы его считали своим, но он умудрился играть на все стороны: был другом Цицерона, но покрывал Клодия, выступал против Цезаря, а потом защищал его и т.д. Клодий вообще, по слухам, строил карьеру на деньги Красса, так что, возможно, и Курион менял мнение за те же деньги. При этом если бы не вмешательство Цезаря, Веттия вообще оперативно казнили бы, чтобы дело не вышло за пределы курии.
Что это было в реальности - на деле не столь важно. Куда важнее, что Цезарь опять выставил оптиматов сборищем крысюков, готовых на всё, лишь бы вернуть власть, и усилил в Помпее недоверие к уважаемым людям. Ну и выгородил из всей этой истории Брута - сына своей любовницы Сервилии, по совместительству сестры Катона, написавшей то самое письмо. Ога.
Так что к выборам магистратов на 58 год до н.э. оптиматы подошли со спущенными штанами. Консулами стали люди триумвиров, Клодий стал трибуном, а сторонники “лучших людей” оказались в меньшинстве. Однако вместо попыток договориться, Катон продолжал гнуть жесткую линию. Такое поведение было не в духе Республики, но с точки зрения многих оптиматов на кон была поставлена судьба государства. Республика ещё на шажок приблизилась к гибели.
Часть 5. Бешеный пес
58 год до н.э. начался, как и прошлый, с широкомасштабных реформ. Однако на этот раз выдвинул их Клодий - все в рамках плана по отмщению Цицерону.
Реформы эти и вправду впечатляли: возврат бесплатных раздач зерна, коллегий, ограничение консульских ауспиций (гаданий) и власти цензоров. Все эти законы были не только желанны народом, но и защищали самого Клодия: первый увеличивал его поддержку плебсом, второй давал инструмент для влияния на выборы, третий защищал от вмешательства консулов по типу того, что делал Бибул, и четвёртый позволял сохранить место в сенате при очередном цензе.
Эти законы были выгодны и триумвирам, так что Клодий рассчитывал на их поддержку. А вот оптиматы, чуя, что Клодий пришел по их душу, проглотили собственную гордость и попытались убедить Цезаря и Помпея помешать этим инициативам. Но трехдневные споры в сенате ни к чему не привели: сами законы никак не мешали триумвирам, а оптиматы были не готовы отказаться от желания отменить решения консульства “Юлия и Цезаря”. Поэтому триумвиры не стали мешать Клодию, хотя никакого явного союза между ними не было.
После обеспечения своих позиций новыми законами, Клодий решил, наконец, выполнить ключевую задачу своего трибуната - отомстить Цицерону. Инструментом для этого должен был стать закон об изгнании любого человека, казнившего гражданина без суда. Формально, закон не был направлен только против Цицерона, но все понимали, что прилетит только ему: всё из-за казни катилинариев, тогда как сулланцы были защищены от преследования за проскрипции отдельным законом. Клодий мог протолкнуть этот закон через комиции и сам, но ему было важно обеспечить ему максимальную поддержку. Триумвиры публично выступать против Цицерона отказывались, Цезарь вообще на прямой вопрос Клодия ответил, что Марк Туллий, конечно, был неправ, но то дела минувших дней и не стоит их ворошить. Мешать Клодию триумвиры тоже не стали.
Поэтому чтобы защитить свой закон народному трибуну нужна была поддержка консулов. Габиний и Пизон были людьми триумвиров и точно так же дистанцировались от вопроса изгнания Цицерона. Но в то же время они были типичными римскими политиками эпохи, а значит их можно было купить. Деньги решено было найти уже известным методом - продать трон царства его же правителю. До этого именно продав трон галатскому царьку Клодий получил деньги на реализацию закона о раздачах зерна. Теперь он обратил внимание на царя Кипра, который посмел отказаться от покупки собственного трона. Поэтому Клодий выдвинул законопроект о ликвидации кипрского царства (sic!) и присоединении его к провинции Киликия с назначением одного из консулов текущего года её наместником.
Вот с этим Клодий и пришёл к Габинию и Пизону. Один из них получит шанс солидно наполнить свои карманы, если поддержит законопроект, другой получит отступные и тоже неплохую провинцию Македония. Позже в разговоре с Цицероном Пизон выставлял свои действия актом альтруизма: мол, принимая предложение Клодия, всего лишь помогает Габинию не разориться.
Получив обязательства, оба консула приступили к продвижению закона Клодия, и, несмотря на некоторые беспорядки в городе, провели его через комиции. Оптиматы в тот день оделись в траурные одежды, пока плебс глумился и осыпал насмешками Цицерона. Хотя Катон убеждал великого оратора остаться и продолжить борьбу, все прочие лидеры “лучших людей”, в том числе и Лукулл с Гортензием, считали, что отъезд из Рима для него сейчас единственный выход.
Цицерон, на протяжении двух лет отказывавшийся от протянутых ему рук помощи, что от Цезаря, что от Помпея, оказался один на один с трагедией, которая готова была разрушить всю его карьеру. Сторонники Клодия сразу после отъезда оратора ворвались в его роскошный дом и разграбили, обнаружив там некоторые компрометирующие материалы: например, не опубликованный памфлет с поливанием отборнейшими помоями Гая Куриона Старшего, который посмел, вопреки дружбе с Цицероном, заступаться перед сенатом за Клодия. Все найденные материалы были опубликованы и активно распространялись для очернения образа изгнанного.
Еще одной победой Клодия стало удаление из города несгибаемого Катона - его удалось убедить отправиться на Кипр улаживать вопросы его аннексии вместо Габиния. В компенсацию за это консулу была выдана новая провинция - Сирия. Однако, получив то, что хотел, Клодий не остановился. Благодаря возрожденным коллегиям, он получил постоянную поддержку в лице крепких молодых ребят, готовых прийти на помощь по первому зову. И это уже была не золотая молодежь, а настоящие бандиты. Полезный до этого “бешеный пес” на поводке у триумвиров почувствовал, что поводок уже не столь и сильно его удерживает, а потому начал вырываться.
Как только Цезарь удалился в провинцию, Клодий развернул кампанию против Помпея, закончившуюся дракой, в которой великого военачальника, консула Габиния и ликторов сильно помяли. Помпей в ответ на эту выходку резко изменил свою позицию по Цицерону, заявив, что его изгнание было незаконным, и он сделает всё, чтобы его вернуть. Клодий, вместо попыток договориться, стал попросту угрожать Помпею смертью, из-за чего великий военачальник на месяц заперся у себя в доме! Раньше я предполагал, что Клодия на Помпея натравили Красс и Цезарь, чтобы удержать от разрыва с триумвиратом. Но, как мне кажется сейчас, ситуация была куда сложнее.
Клодий, как политическая инвестиция Красса, мог хотеть сам стать “триумвиром”. Он уже был чрезвычайно влиятельным популистом, за ним стоял довольно могучий род Клавдиев, находившийся на подъеме: его братья готовились стать преторами, что через 2-3 года могло дать Клодию своих консулов. Поэтому он и начал атаку на Помпея, чтобы не просто ослабить его, а убедить Красса, что союз с ним более невыгоден. Те же цели преследовала и его дальнейшая атака на Цезаря, к которой он даже привлек Бибула, подтвердившего, что консульские решения Гая Юлия незаконны. Сам Клодий, похоже, уже не боялся лишиться своего статуса трибуна, так как он мог узаконить его через лояльные ему трибутные комиции. А вот для триумвиров такой шаг стал полной неожиданностью, так как каждый из них мог потерять достижения прошлого года.
Поэтому внезапно Клодий из короля положения превратился в прокаженного, которого все уважаемые люди старались обойти стороной. На выборах консулов на 57 год победили Лентул и Метелл Непот: первый поддерживался Цезарем и выступал за возвращение Цицерона, а второй, поддерживал Клодия. И дело тут было не только в наличии общего врага - Помпея, но и в том, что Клодий приходился Метеллу Непоту племянником.
Среди трибунов в 57 году расклад сил был не в пользу бешеного пса. Хотя Клодий всё еще контролировал римскую толпу, едва ли не большая часть лидеров мнений из сената, независимо от политической принадлежности, начала агитировать всех за то, что Цицерона нужно обязательно вернуть, а Клодия непременно осудить за организацию беспорядков. Все это было не ради самого по себе возвращения Цицерона, а, скорее, как символ сопротивления Клодию и его толпе.
Возглавил борьбу с Клодием народный трибун Тит Анний Милон, подержанный оптиматами, а позже и Помпеем. Однако все его попытки добиться суда над бешеный псом блокирвались консулом Непотом. Клодий пользовался этим и продолжал натравливать толпу на всех своих противников. И тогда внезапно у Милона появились собственные боевые отряды из гладиаторов, которые начали угрожать уже союзниками «бешеного пса». В результате Метелл Непот под давлением сенаторов вынужден был прекратить поддержку Клодия в обмен на отказ от попыток его преследовать.
Причем, обратите внимание, что как только из римской политической жизни изъяли упертого Катона, она стала приобретать привычные черты: вместо упорной борьбы “лучших людей” против всех остальных начали формироваться и распадаться временные союзы. Сейчас все объединились за возвращение Цицерона против Клодия. Но стоило им достичь успеха, как на передний план вышли новые поводы для борьбы. И не то чтобы ситуация в государстве стала от этого лучше. Политическая культура Республики заметно деградировала, и упертость Катона была ничуть не лучше правившей сейчас бал заботы о сиюминутных интересах без попыток сформировать какое-то цельное и последовательное видение политики. Сенат этой эпохи был на такое попросту неспособен, и это наиболее ярко проявит себя в череде последовавших проблем.
Законы Клодия всего за год их реализации вызвали в Риме экономический кризис. Из-за хлебного закона заметно выросли цены на зерно, и у Республики перестал сходиться бюджет. Это вызвало кризис поставок зерна в Рим, чем не замедлил воспользоваться Клодий, обвинивший во всем сенат и лично только что вернувшегося Цицерона (sic!). Толпа в эту пропаганду легко поверила и чуть не линчевала Марка Туллия прямо во время выступления с благодарностью народу за возвращение!
Проблему нужно было решать, и срочно. Поэтому Цицерон выдвинул предложение дать Помпею чрезвычайные полномочия по снабжению Рима зерном. Он предполагал, что это решение встретит одобрение и оптиматов, и триумвиров. Но, ха ха ха! Бибул, видимо, опасавшийся не только Помпея, но и что Цицерон хочет стать лидером оптиматов, объединился с Клодием ради борьбы с этими двумя! В результате Помпей только с помощью Цезаря получит свои чрезвычайные полномочия, но без права командования войсками.
Однако на этом запутанные смены альянсов не прекратились. Уже ближе к концу 57 года снова встал вопрос Египта. Беднягу Птолемея, купившего престол у Цезаря, свергли собственные подданные из-за повышения им налогов для выплат римлянам, и теперь он коротал дни на вилле Помпея в ожидании, что сенат вернет ему власть. Вы же помните, что вопрос аннексии Египта был чуть ли не самым острым в предыдущие годы. Так вот он снова встал в полный рост. Все хотели возглавить военный поход против Египта: Помпей, Лентул и Габиний хотели восстановить Птолемея на троне лично своими руками, Публий Сервилий настаивал на аннексии, и вторил ему Клодий, нашедший в Сивиллиных книгах, что ни в коем случае нельзя возвращать на трон силой египетского царя.
При этом в то же самое время Клодий предлагал назначить в завоеватели Египта Красса, что вызвало негодование вообще почти всех. Бибул предлагал, всё же, решить вопрос миром и послать делегацию, но сенат вдрызг разругался о том, кто же её должен возглавить. Ситуация окончательно запуталась, поэтому и в 56 году египетский вопрос был одним из главных, наряду с проблемами со снабжением продовольствием. Оба вопроса так и остались до конца нерешенными.
Республика вновь оказалась в тупике, так как триумвират фактически распался, а сенат был парализован ожесточенной фракционной борьбой. Помпей, имея широкие полномочия, не мог решить продовольственный кризис, так как ему постоянно вставляли палки в колеса различные сенатские фракции. Неудачным оказалось и решение поддержать в прошлом году “антиклодиев” Тита Милона и Публия Сестия, создавших свои боевые отряды. Теперь драки на улицах стали еще чаще и выходить из дома одному стало совершенно небезопасно. Никто из присутствовавших в Риме политиков не мог стабилизировать ситуацию и поэтому потребовалось вмешательство человека, чья популярность на всем этом фоне росла как на дрожжах. Это был звездный час Гая Юлия Цезаря.
Часть 6. Герой Галлии
Галлия ко второй половине 1 века до н.э. уже заметно растеряла ореол ужаса, внушаемого Риму. Политика Республики в отношении галлов за 300 лет претерпела мало изменений: Рим постепенно продвигался на север и запад, аннигилируя всех несогласных. Все, кто выживал, были вынуждены мириться с появлением на их землях колонистов и постепенно перенимать у тех их обычаи и порядки. Такая подспудная романизация была процессом медленным, но верным. Хотя лучшей защитой границ были, всё-таки, легионы, Рим старался наладить дружеские отношения с соседями через торговлю. Караваны, груженые вином и товарами элитарного спроса, были лучшей мягкой силой, которую только можно было придумать в ту эпоху. Пограничные племена извлекали немало прибыли из торговли с Римом и постепенно также цивилизовывались.
Однако, несмотря на всё вышеперечисленное, галлы были всё ещё проблемным соседом. Обычно принято считать римлян воинственными. И это так, но они любили войны не за сам процесс, а за результат: обильная добыча после войн и приращение государства новыми территориями были зримым символом того, что всё у государства идёт успешно. Однако для галлов всегда важнее был, скорее, процесс: огромные богатства, захваченные в походах, они посвящали своим богам и аккумулировали в святилищах лишь с тем, чтобы никогда их не использовать. Для того, чтобы полностью избавиться от угрозы галльских нашествий, требовалось переформатировать всю галльскую культуру, что было труднореализуемо без включения данных территорий в состав Республики.
Но, вы будете смеяться, римляне перед собой таких задач и не ставили. У Республики ушло 150 лет чтобы переварить Цизальпинскую Галлию, а Нарбоннская после 50 прошедших лет всё ещё была беспокойным местом: в 62 году там как раз вспыхнуло восстание племени аллоброгов. Это те самые галлы, сдавшии катилинариев Цицерону и не получившие за это никакого ослабления произвола наместников. Восстание, как обычно, утопили в крови, ничего толком не поменяв, так что было вопросом времени, когда вспыхнет новое. Поэтому завоевание Галлии всерьёз не рассматривалось, и всех устраивал сложившийся статус-кво.
Однако опыт вторжения кимвров и тевтонов всё же убедил римлян пристальнее обращать внимание на перемещение варваров за своими границами. Во второй половине 60х годов до н.э. в Галлии как раз возникли два кризиса, грозящие сильно изменить ситуацию. Один из вождей племени гельветов, живших на территории нынешней Швейцарии, решил подмять под себя всё племя с помощью переселения на запад и завоевания там себе новых земель. Для этого он договорился с некоторыми представителями знати соседних племен о поддержке и… от них же эта информация утекла в Рим. Тут же было снаряжено посольство, после прибытия которого амбициозный вождь внезапно умер.
Другой проблемой стало вторжение и расселение на западном берегу Рейна германцев под предводительством Ариовиста. Их на разборки с союзным Риму племенем эдуев позвали секваны, но эдуи не были дураками и позвали римлян. Теперь уже к Ариовисту в 59 году до н.э. метнулось посольство и он… нет, не умер, а стал другом и союзником римского народа, обязавшись не лезть к эдуям. И в Галлии вновь наступила тишь да благодать, как многим в Риме казалось.
Собственно, по этой причине, когда Цезарь выбивал себе провинции в том же году, он выбрал Цизальпийскую Галлию и Иллирик. Эти провинции позволяли развернуть кампанию против даков на Балканах, набиравших силу в тот момент под предводительством вождя Буребисты. Нарбоннская Галлия, ставшая частью его империя в том же году, была лишь приятным довеском, давшим лишний легион. Именно в сторону Балкан уже начали перебрасываться войска, однако весной 58 года до н.э. планы пришлось резко менять: гельветы, как оказалось, не изменили намерений переселиться на запад и двинулись в путь.
Они собирались пройти на запад через земли римской Галлии и эдуев, что совершенно не входило в планы Республики. Цезарю пришлось срочно организовывать защиту провинции, для чего на север были переброшены все его 4 легиона, и был начат срочный набор ещё двух без получения на то финансов от сената. Согласно Цезарю, численность воинов гельветов достигала сотни тысяч. Даже если эта цифра преувеличена, то не в разы, и масштаб переселения был сравним с вторжением кимвров, от воспоминаний о котором сосало под ложечкой у многих римлян.
Чтобы предотвратить вторжение через границу провинции - реку Родан (Рона) - Цезарю хватило одного легиона с провинциальным ополчением. Воздвигнутый на римском берегу вал позволил отбить атаки и заставить варваров изменить маршрут. Однако это была отнюдь не победа, а лишь небольшая передышка.
Гельветы не отказались от планов переселения, лишь изменили маршрут движения, забрав на север. Неважно чем бы закончился их поход, пройдя с востока на запад, они гарантированно привели бы римское пограничье в хаос. В прошлый раз, 50 лет назад, такое нашествие закончилось выступлением части галльских союзников против Рима. И одними из активных участников той драмы были как раз гельветы, разгромившие в 107 году до н.э. армию консула Лонгина. Поэтому единственным способом купировать угрозу для Республики было выступить за её пределы в Галлию против гельветов. И если бы на месте Цезаря был кто-то другой, то он поступил бы, скорее всего, так же. Война в Галлии началась.
Однако сразу необходимо урезать осетра. Ни о каком завоевании Галлии в тот момент речи не могло идти - для этого у Цезаря было попросту слишком мало сил. 6 легионов это всего до 30 тысяч солдат и до 4 тысяч конницы. Ещё было некое количество ауксилариев, но они не стояли в первой линии и в сражении имели вспомогательную роль. Одних только гельветов было больше, а ведь были ещё германцы Ариовиста и племена галлов, не союзные Риму. Цезарь понимал, что в войне со всей Галлией кратный перевес будет на стороне варваров, поэтому ставить решительные цели на тот момент было бы безумием.
Более того, даже задуманное преследование гельветов было той ещё авантюрой. Из 6 легионов 4 были набраны вот буквально только что. Так как эпохальность грядущей кампании Цезаря весной 58 года не была очевидна, а сам Гай не считался сильным полководцем, то к нему не тянулась вереница заслуженных офицеров из уважаемых семей. Если на востоке в армии Помпея воевал едва ли не весь цвет римской аристократии, офицерский корпус армии Цезаря в основном состояла из сыновей сенаторов-заднескамеечников и людей неаристократического происхождения.
Единственным аристократом среди офицеров был сын Красса - Публий, но и он, скорее всего, не имел толком опыта. А самым толковым офицером был Тит Лабиен из незнатных всадников. В краткосрочной перспективе это привело к тому, что в армии не хватало опытных офицеров, но в долгосрочной - галльские легионы стали кузницей кадров для партии Цезаря. Если до галльских войн он опирался в основном на непостоянный плебс, то после у него появится достаточное число клиентов и союзников, прошедших через легионы в Галлии.
Но это будет потом, а сейчас Цезарю нужно было полагаться на то, что незнакомые ему неопытные офицеры в условиях численного превосходства врага сумеют показать превосходство римского порядка и дисциплины над галльской яростью. При этом легионы вынуждены были оторваться от баз снабжения и положиться на своих галльских союзников. Одного-единственного поражения могло хватить, чтобы хрупкая лояльность пограничных галльских племен Риму рухнула. Можно было занять оборонительную позицию, но это лишь оттянуло бы конфликт, и не факт, что римляне тогда оказались бы в лучшем положении.
Поэтому Цезарь вынужден был действовать хоть и решительно, но осторожно. По заветам Мария, он тщательно выбирал место и время, где сам бы хотел вступить в бой. Осторожность вкупе с неопытностью офицеров сорвала первую попытку провести генеральное сражение. Потом Цезарь вынужден был вообще развернуться и уйти к столице эдуев для пополнения запасов. Не самое удачное начало, однако, обернулось внезапной победой. Гельветы приняли отступление римлян за бегство, но, догнав римлян, они встретили порядки, готовые к бою. В упорном сражении гельветы были разгромлены, потеряв значительную часть воинов, после чего согласились уйти обратно в свои земли и жить под протекторатом Рима.
Вся кампания против гельветов заняла меньше двух месяцев и завершилась безоговорочной победой. У Цезаря были впереди ещё несколько месяцев, пригодных для активной войны, и армия, почуствовавшая вкус побед. Впервые у него появилась возможность добиться в Галлии чего-то большего, нежели просто устранить угрозы Республике. Но пока только лишь возможность, так как потенциальные противники римлян были значительно более многочисленны, чем армия Цезаря.
Сразу после победы над гельветами Гай Юлий отправил послов к Ариовисту и потребовал прекратить отнимать земли у секванов, которые сами же их и пригласили. Последние готовы были забыть о конфликте с эдуями, лишь бы их избавили от угрозы германцев. Ариовист, если верить Цезарю, заявил, что римлян сюда не звали, у них есть своя Галлия, вот пусть они оставят германцам их (то есть всю неримскую Галлию). Цезарь, конечно, мог немного сгустить краски, чтобы выставить Ариовиста куда большим агрессором, чем он был. Однако, в общем-то, casus belli был уже не столь и важен, эдуи или секваны подтвердили бы свои слезные просьбы защитить их от германцев. А Цезарю требовалось действовать быстрее, так как он сейчас имел возможность навязать темп противнику.
Молниеносный бросок римлян к столице секванов Безансону фактически решил исход кампании. Именно в тот момент в армии Цезаря в первый и последний раз за всю войну возникло неповиновение - офицеры испугались слишком рискованного плана марша по незнакомой территории. Но Цезарь сумел воодушевить бойцов, и в дальнейшем они не дрогнули, когда Ариовист попытался отрезать их от снабжения. В этой кампании исход сражения также решился благодаря тому, что Цезарь сам выбрал место боя, а его офицеры грамотно сумели использовать резервы.
Разгром Ариовиста и его смерть серьезно изменили баланс сил в регионе. Рим за один год из далекого южного соседа превратился в главную военную силу Галлии. Союзники Рима, похоже, все ещё надеялись на то, что Цезарь, обеспечив защиту границ, уйдёт обратно на юг - ведь причин для нахождения римской армии в Галлии больше не было.
Однако Цезарь решил, что надо ковать железо, пока горячо. Поэтому все 6 легионов зазимовали в землях Секванов, а кроме того в провинциях начали набираться еще два. В сенат отправился отчет, ставший первой книгой “Записок о Галльской войне”, а обратно на север потянулся ручеек просителей, желавших принять участие в конфликте, который имел все шансы стать эпохальным.
Цезарь, вероятно, получал еще летом донесения, что его активность в землях эдуев и секванов переполошила их северных соседей - белгов. Если бы белги не решились напасть, то, вероятно, Цезарь сам бы взял инициативу в свои руки. Но если верить Гаю Юлию, то белги сами выступили против него, собрав огромную племенную армию. При численном перевесе над римлянами, ахиллесовой пятой этой армады было снабжение - галлы не имели развитых логистических цепочек, и поэтому Цезарь просто-напросто дождался, когда у варваров начнет заканчиваться еда и они разбредутся по домам. После чего начал выщёлкивать племена по отдельности.
Белги, конечно, попытались огрызаться, но Цезарь неизменно их побеждал. Самым опасным моментом кампании стало нападение из засады на возводящих лагерь легионеров. Однако галлы переоценили собственные возможности - между ними и римлянами была река и заслон из легкой пехоты, которые дали время выстроить оборонительную линию. Сражение было, конечно упорным, но оно лишь вновь подтвердило, что порядок бьёт класс: какими бы свирепыми воинами не были галлы, насмехавшиеся над низкорослыми италийцами, порядок и дисциплина вновь победили.
На следующий год, пройдясь по северо-востоку до Рейна, Цезарь повернул на запад и “замирил” племена вплоть до Бретани. Во всех “замиренных” общинах Цезарь требовал выдать ему заложников из аристократии и разоружиться. Последнее вызывало у галлов возмущение, но Цезарь с добродушной улыбкой отвечал, что теперь за безопасность друзей и союзников Рима в Галлии отвечают его легионы. Если вы не поняли, а галлы-то это отлично поняли, то Цезарь их довольно цинично завоевал и фактически лишил суверенитета. Хотя римской провинции в бывшей “дикой” Галлии пока не было, но фактически положение местного населения на их же собственной земле теперь было таким же, как у провинциалов.
Когда отчет о том, что фактически вся Галлия пала к ногам Рима, достиг сената, то там писали от счастья такой тугой струёй кипятка, что объявили крайне редкое пятнадцатидневное молебстивие во славу Цезаря. Каких-то 350 лет назад галлы заставили римлян выкупать свой город за золото, а теперь Гай Юлий окончательно смыл позор тех событий, покорив всех галлов. Цезарь был героем 57 и 56 годов до н.э. - едва ли не единственным на фоне разрастающегося политического кризиса. И теперь он, наконец, мог активно вернуться в большую политику, хоть и на время.
К 55 году до н.э. между триумвирами накопилось немало противоречий, которые, казалось, готовы развалить всю выстроенную ими конструкцию. Однако наличие общих противников вновь заставило всех троих политиков обновить данные друг другу обещания и клятвы. Однако, как окажется, не на долго.
Под занавес у нас возвращение триумвирата и причины его крушения.
В общем, окончание ждите через три часа, в 17:20 по Москве..
с вами остаётся Владимир Герасименко, не переключайтесь