В доме пахло свежей выпечкой и горьковатым ароматом поминального ладана. Я в сотый раз поправляла белоснежную скатерть, расставляла тарелки, украдкой поглядывая на часы. Скоро должны были прийти родственники мужа. Почему-то казалось, что этот поминальный обед станет чем-то большим, чем просто данью памяти свёкру.
Первой появилась Лариса – золовка, всегда собранная и подтянутая, словно проглотившая штык. За ней, тяжело опираясь на трость, вошла свекровь – Галина Петровна. Они расселись по разным сторонам стола, будто готовясь к военному совету. Я почувствовала, как похолодели пальцы.
– Анечка, налей-ка нам чайку, – проговорила свекровь непривычно мягким голосом. – И присядь, разговор есть.
Я механически выполнила просьбу, отметив про себя, как дрожит ложечка о край чашки. Тридцать лет в этой семье, а до сих пор робею перед их "разговорами".
– Мы тут с мамой подумали... – начала Лариса, постукивая наманикюренными пальцами по столу. – Насчёт папиной дачи.
Внутри всё сжалось. Я знала, что рано или поздно этот разговор состоится. С тех пор как зачитали завещание, в котором свёкор оставил мне дачу, атмосфера в семье накалилась до предела.
– Видишь ли, – продолжала Лариса, – это неправильно. Дача должна остаться в семье.
– Я тоже семья, – тихо возразила я, удивляясь собственной смелости.
Лариса фыркнула:
– Семья – это кровь, Анна. Ты просто жена.
Просто жена. Тридцать лет брака, двое выращенных детей, бессонные ночи у постели болеющего свёкра – и я просто жена?
– Папа был не в себе, когда писал завещание, – подключилась Галина Петровна. – Ты же понимаешь, что должна отказаться от дачи? Это будет правильно.
Я посмотрела на мужа. Сергей сидел, опустив глаза, теребя край скатерти. Всю жизнь он так – прячется за моей спиной, когда нужно противостоять своей семье. Я почувствовала, как внутри поднимается что-то новое – не привычный страх перед конфликтом, а глухое раздражение.
– Отец был в здравом уме, – я старалась говорить спокойно. – Он сам принял это решение.
– Решение можно изменить, – отрезала Лариса. – Ты же не хочешь испортить отношения?
Это прозвучало как угроза. Я смотрела на свою чашку с остывающим чаем и думала о том, сколько раз за эти годы я уступала, лишь бы не портить отношения. Сколько проглоченных обид, сколько промолчанных слов...
– Мне нужно подумать, – произнесла я наконец.
– Думать тут нечего, – отрезала Лариса. – Просто напиши отказ, и всё.
Я встала из-за стола. Ноги подкашивались, но я заставила себя выпрямиться:
– Простите, мне нужно проверить пирог в духовке.
На кухне, прислонившись к холодильнику, я пыталась унять дрожь в руках. В голове звенело это "просто жена". А в сердце впервые за долгие годы зарождалось что-то новое – решимость дать отпор.
Ночь выдалась душной. Я сидела на кухне, глядя в темноту за окном, где мерцали редкие огоньки фонарей. Телефон в руке тихо завибрировал – сообщение от Ольги: "Ань, ты как? Я всё думаю о том, что ты рассказала... Знаешь, если сейчас уступишь, дальше будет только хуже."
Олька... Сколько я её помню, она всегда говорила то, что думает. Может, поэтому и живёт так – без оглядки на чужое мнение, свободно. А я? Всю жизнь как по минному полю – осторожно, лишь бы никого не задеть, не обидеть.
В памяти всплыло, как в детстве уступала любимые игрушки сестре, "чтобы не ссориться". Как в юности отказалась от художественной школы, потому что маме это казалось несерьёзным. Теперь вот семья мужа...
– Не спится? – Сергей появился в дверях кухни, взъерошенный, в старой пижаме.
– Думаю, – ответила я, не глядя на него.
Он присел рядом, помолчал, собираясь с мыслями:
– Знаешь, может, они правы? Ну, насчёт дачи... Зачем нам эти проблемы? Отдадим, и пусть делают что хотят.
Что-то оборвалось внутри. Я медленно повернулась к мужу:
– А я? Я тебе кто, Серёж?
– В смысле? – он непонимающе моргнул.
– Твоя сестра сказала, что я "просто жена". Ты тоже так считаешь?
Сергей растерянно развёл руками:
– Ань, ну при чём тут это? Просто не хочется скандала...
– Тридцать лет, – я говорила тихо, но каждое слово падало как камень. – Тридцать лет я была хорошей. Удобной. Правильной. Когда твой отец болел, кто с ним сидел? Кто ночами не спал? Лариса со своим маникюром или твоя мама с вечными походами по подругам?
– Анют...
– Нет, помолчи. Знаешь, что самое страшное? Я ведь правда готова была отдать эту дачу. Просто чтобы всем было хорошо. Всем, кроме меня.
Я встала, подошла к окну. В стекле отражалось моё лицо – незнакомое, решительное.
– Папа не просто так оставил дачу мне. Он знал, что я люблю это место. Что берегу каждый куст, каждую яблоньку, которую мы с ним сажали. А Лариса? Она же первым делом всё продаст. И что тогда? Опять промолчать? Опять сделать вид, что всё нормально?
Сергей сидел, ссутулившись, и я вдруг поняла – он не привык видеть меня такой. Для него я всегда была тихой гаванью, той, что всех помирит, всех успокоит. Но сейчас... Сейчас во мне будто проснулось что-то другое. Кто-то другой.
Телефон снова завибрировал. Ольга прислала: "Помни – ты не приложение к семье мужа. Ты – человек."
Я улыбнулась. Да, Оль. Я – человек. И пора наконец начать жить как человек, а не как удобное приложение к чужим желаниям.
Солнечный свет косыми лучами падал на полированную поверхность стола в гостиной. Старинные часы на стене – подарок свёкра на нашу свадьбу – мерно отсчитывали время. Тик-так, тик-так... Каждый удар отдавался в висках, словно отбивая ритм предстоящего боя.
Я расположила папку с документами прямо перед собой. Синяя обложка с золотым тиснением – "Юридическая консультация" – поблёскивала в солнечных лучах. Три дня я готовилась к этому разговору. Три бессонных ночи прокручивала в голове каждое слово.
Лариса явилась первой, как всегда безупречная – кремовый костюм, нитка жемчуга, идеальная укладка. Села напротив, закинула ногу на ногу, всем своим видом излучая превосходство. За ней вплыла Галина Петровна, сегодня без трости, зато с новой брошью-камеей – подарком от Ларисы.
– Ну что, надумала? – Лариса улыбнулась краешком губ, явно уверенная в своей победе. – Готова поступить как положено?
Я сделала глубокий вдох. Под ложечкой противно сосало, но руки, удивительно, не дрожали.
– Да, я всё обдумала, – мой голос звучал ровно, почти безмятежно. – И приняла решение.
– Вот и умница, – закивала свекровь. – Я всегда говорила, что ты разумная женщина...
– Я оставляю дачу себе.
Тишина. Такая густая, что, казалось, её можно было резать ножом. Где-то в саду истошно заверещала сойка, словно выкрикивая своё возмущение.
– Что... что ты сказала? – Лариса подалась вперёд, сузив глаза.
Я открыла папку, достала аккуратно подшитые документы.
– Я проконсультировалась с юристом. Вот заключение. Завещание составлено по всем правилам, оспорить его невозможно. Отец был в полном рассудке, что подтверждено медицинскими справками. Два свидетеля поставили подписи. Всё законно.
– Да как ты смеешь! – Лариса вскочила, лицо пошло красными пятнами. – Ты... ты...
– Договаривай, – я чувствовала удивительное спокойствие. – "Просто жена", так? Которая "присосалась" к семье?
– А что, разве нет? – она почти шипела. – Втёрлась в доверие к отцу, окрутила Серёжу...
– Тридцать лет, – я повысила голос, перебивая её. – Тридцать лет я была в этой семье. Когда ты моталась по заграницам, я возила отца по больницам. Когда ты строила карьеру, я варила ему бульоны и меняла постель. Где ты была, когда он в последний раз звал тебя? Не дозвонился... А я держала его за руку, когда он уходил.
Краем глаза я заметила, как побледнела Галина Петровна. Она знала – каждое моё слово правда.
– Дача останется у меня, – я собрала документы обратно в папку. – Можете подавать в суд, но это пустая трата времени и денег. А теперь прошу меня извинить – мне пора полить папины розы. Он так любил их...
Я встала из-за стола. Ноги почему-то стали ватными, но я заставила себя идти медленно, с достоинством. На пороге обернулась:
– И да, Лариса... Я не "просто жена". Я – семья. Потому что семья – это не только кровь. Это любовь, забота и преданность. Всё то, что я давала вашему отцу все эти годы.
Хлопнула входная дверь – Лариса выскочила из дома, как ошпаренная. Галина Петровна осталась сидеть за столом, механически перебирая бахрому скатерти.
А я шла по дорожке к розовым кустам, и впервые за долгие годы моя спина была абсолютно прямой. Где-то в глубине души я знала – свёкор бы мной гордился. В конце концов, он не зря оставил дачу именно мне.
Вечер окутал дом прохладной дымкой. Я стояла у плиты, машинально помешивая борщ – папин любимый, с щавелем и молодой свёклой. В голове всё ещё звучали отголоски дневного разговора, но теперь они не вызывали тревоги. Странное чувство – будто я наконец-то сбросила тяжёлый рюкзак, который тащила на себе много лет.
Скрипнула входная дверь. Сергей. Он весь день где-то пропадал, наверное, не знал, как посмотреть мне в глаза после того шторма, что я устроила его родным. Его шаги на кухне были осторожными, неуверенными.
– Ужинать будешь? – спросила я, не оборачиваясь.
– Ань... – его голос звучал непривычно хрипло. – Можно с тобой поговорить?
Я выключила плиту, вытерла руки полотенцем. Повернулась к нему – осунувшийся, с пятном краски на рукаве рубашки. Где его носило?
– Я сегодня на даче был, – словно отвечая на мой немой вопрос, произнёс он. – Помнишь беседку? Ну ту, что папа всё собирался починить...
Я кивнула. Старая беседка, увитая диким виноградом, была любимым местом свёкра. Последний год своей жизни он часто сидел там, глядя на закат и что-то тихо напевая себе под нос.
– Я её отремонтировал. Там немного работы оставалось – пару досок заменить, покрасить... – Сергей замялся, потом полез в карман. – И вот ещё...
На кухонный стол лёг небольшой бархатный футляр. Я осторожно открыла его – внутри поблёскивал серебряный браслет с затейливой гравировкой.
– Это... – Сергей прочистил горло. – Это за твою силу. И за мою трусость.
– Серёж...
– Нет, дай договорить. Я ведь всё понял. Сегодня, когда сидел в той беседке... Вспомнил, как папа незадолго до смерти сказал мне: "Тебе с Анькой повезло. Она настоящая. Только ты её береги." А я... я не берёг. Прятался за твоей спиной, когда надо было защищать. Молчал, когда надо было говорить.
Он подошёл ближе, взял мои руки в свои:
– Знаешь, что я сегодня понял? Ты не "просто жена". Ты – самый сильный человек в нашей семье. И я... я горжусь тобой.
В горле встал комок. Я смотрела на его руки – большие, шершавые, в свежих следах краски – и вдруг почувствовала, как по щекам катятся слёзы.
– Ну вот, раскисла... – я попыталась улыбнуться. – А я ведь теперь грозная женщина, победительница семейных баталий.
Сергей притянул меня к себе, уткнулся носом в макушку:
– Ты у меня всегда была бойцом. Просто я не замечал.
За окном догорал закат, окрашивая кухню в тёплые золотистые тона. Где-то в саду заливалась вечерняя птаха – точь-в-точь как на даче, в папиной беседке. Я стояла, прижавшись к мужу, и думала о том, что иногда нужно потерять что-то важное, чтобы обрести что-то большее.
Завтра мы поедем на дачу – сажать новые розы, чинить старую теплицу, строить планы. И я знаю – теперь всё будет по-другому. Потому что я наконец-то нашла в себе силы быть собой. Не удобной, не послушной, не "просто женой" – а собой. Той, кого так ценил свёкор. Той, кем гордится муж.
Той, кем я всегда была внутри.