В тот вечер Анька зашла в комнату как обычно — хотела спросить, будет ли Витька ужинать. А он метнулся к столу, прикрыл что-то бумагами... Показалось или нет? Она мельком глянула на экран компьютера — интернет-магазин. И сердце ёкнуло.
— Вить, ты чего там прячешь?
— Да ничего, — буркнул он, но глаза забегали. — Ань, я попозже поем, ладно? Работы много.
Она молча подошла к столу. Отодвинула бумаги — и точно: чек из "Эльдорадо". Сорок пять тысяч. У Аньки в глазах потемнело.
— Это что? — она ткнула пальцем в бумажку. — Нет, ты мне объясни — это что такое?
— Ань...
— Какого чёрта, Витя? У нас холодильник еле дышит, в детской окна промерзают, а ты... — она осеклась, увидев в углу здоровенную коробку. — Это что, ноутбук? Новый? Совсем с ума сошёл?
Витька сидел, опустив голову. Знает ведь, что виноват. Знает! Вон как шею втянул, прямо как в детстве, когда его с рогаткой за соседским котом ловили.
— Старый совсем плохо работает, — промямлил он. — На работе новые программы поставили...
— Да ладно! — Анька аж задохнулась от возмущения. — А старый-то куда делся? Который ты три месяца назад купил? Тоже, небось, для работы был позарез нужен?
В комнате повисла тишина. Только этот чёртов холодильник гудел на кухне, как старый трактор. Анька смотрела на мужа и не узнавала — вроде тот же Витька, её Витька, с которым пятнадцать лет вместе, а будто чужой. Что-то с ним творится в последнее время, вот только что?
— Знаешь что, — она присела на краешек дивана, — деньги — ладно. Заработаем ещё. Но ты же врёшь мне, Вить. Я ж вижу — врёшь. Что происходит?
Он дёрнулся, как от удара. Потёр переносицу — старая привычка, всегда так делает, когда нервничает.
— Ничего не происходит, — голос какой-то деревянный. — Просто... просто купил по глупости. Извини. В следующем месяце всё сделаем, правда. И окна поменяем, и холодильник...
Анька смотрела, как он суетливо поправляет бумаги на столе, как избегает встречаться с ней глазами, и внутри всё холодело. За пятнадцать лет она выучила каждый его жест, каждое движение. Когда радуется — глаза щурит. Когда устал — плечи опускает. Когда расстроен — губу закусывает. А вот так, как сейчас — дёрганый, суетливый, чужой — такого она не помнит.
Что-то случилось. Что-то серьёзное. И он молчит.
— Ладно, — она встала. — Не хочешь говорить — не надо. Сама разберусь.
И вышла, чувствуя, как от страха поджимаются пальцы на ногах. Ведь если Витька молчит... если её Витька, который все тайны ей выбалтывал, который врать никогда не умел... если он молчит — значит, случилось что-то страшное. Что-то такое, о чём она, может, и знать не хочет.
После того вечера Анька стала замечать и другие странности. Вроде мелочи, а складывались во что-то тревожное, как осколки в калейдоскопе.
То Витька на работе задержится — раньше такого не бывало, всегда домой спешил. То, наоборот, среди дня куда-то убежит. "По делам", — бросит на ходу. А какие дела? Молчит.
В тот четверг она полы мыла, нашла в кармане его куртки чек из кафе. Время — три часа дня, когда он вроде как на работе должен быть. Сумма — на двоих. Анька замерла с чеком в руках, и тряпка для пола натекла лужей на линолеум.
— Господи, — прошептала она, разглядывая влажную от химии бумажку, — только не это...
Нет-нет-нет. Глупости. Витька не такой. Её Витька, который на день рождения всегда дарит незабудки — помнит, что она их в детстве любила. Который с работы звонит, спрашивает, не нужно ли чего купить. Который с их Машкой в куклы играл, когда та маленькая была, и не стеснялся этого...
А потом вспомнила, как он в последнее время телефон прячет. Раньше просто клал где придётся, а теперь... Вечером на зарядку ставит — экраном вниз. В ванную с собой носит. А когда сообщения приходят — отворачивается, чтобы она не видела.
В ту ночь Анька не спала. Лежала, слушала, как Витька сопит рядом, и думала — может, проверить телефон? Вон он, на тумбочке. Пароль она знает — день их свадьбы, как всегда...
В три часа ночи не выдержала. Осторожно взяла телефон, стараясь не шуметь. Включила экран... и замерла. Пароль другой. Она попробовала ещё раз — может, ошиблась? Нет. Витька сменил пароль.
Она положила телефон обратно и уткнулась лицом в подушку. В горле стоял колючий ком, глаза жгло. Пятнадцать лет... Пятнадцать лет, и вдруг — другая женщина? Молодая, наверное. Красивая. Не то что она — вечно в халате, с пучком на голове, с руками, пахнущими луком и стиральным порошком...
Утром, собирая Витьке рубашку на работу, она принюхалась — нет ли чужих духов? Но пахло только их порошком и почему-то — совсем немного — кофе. Странно, Витька ведь кофе не пьёт, только чай...
Ella's Coffee — вспомнила она вдруг название кафе из чека. Модное местечко в центре, дочка туда с подружками бегает. Говорит, там лучший капучино в городе. И публика — сплошь молодёжь...
— Ань, ты чего застыла? — голос мужа заставил её вздрогнуть. — Я опаздываю...
— Да-да, сейчас, — она торопливо одёрнула рубашку, провела ладонью по плечам, будто стряхивая невидимые пылинки. — Вить...
— А?
— Ты... ты же любишь меня?
Он замер с занесённой для узла рукой. Посмотрел растерянно:
— Ты чего это вдруг?
— Просто спросила.
— Ну конечно люблю, — он чмокнул её в щёку. — Побегу я, ладно? Совещание важное...
Анька смотрела, как он торопливо выходит из дома, и внутри что-то обрывалось. Раньше он так не отвечал. Раньше он говорил "И не спрашивай глупости" или "Больше жизни". А теперь — "конечно люблю", как о чём-то обыденном, неважном.
Она медленно опустилась на табуретку в прихожей. Руки дрожали. Что-то нужно делать. Что-то нужно делать, пока не стало слишком поздно.
Телефон в кармане фартука тихо звякнул — пришло сообщение от дочки: "Мам, я сегодня с девчонками в Ella's после школы, можно?" Анька перечитала сообщение три раза, прежде чем поняла — вот оно. Вот её шанс.
В половине третьего Анька уже сидела в Ella's, забившись в самый дальний угол. Заказала чашку чая — просто чтобы не выгнали. Официантка посмотрела косо: в обеденное время тут обычно яблоку негде упасть, а она одна за столиком на четверых. Но Аньке было плевать.
Сердце колотилось как бешеное. Ещё бы — первый раз в жизни за мужем следит, как какая-нибудь ненормальная из сериала. Вон, даже тёмные очки надела и платок повязала — господи, да кого она обманывает? Разве что себя...
Без пятнадцати три в кафе вошёл Витька. Анька вжалась в кресло, хотя он всё равно не мог её увидеть — она специально села так, чтобы видеть входную дверь, а саму чтобы не было заметно. Муж быстро огляделся и сел за столик у окна.
"Ждёт, — подумала Анька, и к горлу подкатила тошнота. — Сейчас она придёт..."
Но минуты шли, а никто не приходил. Витька нервничал — то и дело смотрел на часы, крутил в руках телефон. Один раз достал бумажник, долго что-то в нём искал...
В начале четвёртого колокольчик на двери снова звякнул. Анька затаила дыхание.
В кафе, прихрамывая, вошёл мужчина. Потрёпанная куртка, седая щетина, осунувшееся лицо. Он неуверенно остановился у входа, будто не решаясь пройти дальше. Витька вскочил:
— Паша! Сюда, я здесь!
Анька чуть чашку не уронила. Пашка? Пашка Воронцов? Их сосед, с которым они в одном дворе выросли? Который пропал пять лет назад — уехал на заработки и как в воду канул...
Она вгляделась внимательнее. Да, это был он — только какой-то... другой. Будто высохший, ссутулившийся. От прежнего Пашки, весёлого балагура, первого двора гитариста, осталась одна тень.
— Вить, прости за опоздание, — голос у него тоже был другой — глухой, надтреснутый. — Автобус долго ждал...
— Да ладно, какие проблемы! — Витька махнул рукой. — Садись. Будешь кофе? Или есть хочешь?
— Да нет, я...
— Не спорь. Эй, девушка! — это уже официантке. — Нам, пожалуйста, два капучино и... Паш, бери что хочешь, не стесняйся.
Пашка неловко заёрзал на стуле:
— Вить, не надо...
— Надо, — Витька говорил тихо, но Анька каким-то чудом всё равно слышала каждое слово. — Я же вижу — ты опять не ел. И куртка у тебя совсем летняя. Сейчас поедим, а потом съездим, купим тебе нормальную.
— Я не возьму, — Пашка мотнул головой. — Ты и так... Слушай, может, хватит? Я же всё равно не смогу отдать...
— Заткнись, а? — беззлобно оборвал его Витька. — Мы же договорились: я помогаю, ты не спрашиваешь. Главное — держись. Найдёшь работу, встанешь на ноги...
— Кто ж меня возьмёт? — Пашка невесело усмехнулся. — С такой дырой в биографии? Пять лет неизвестно где... Думаешь, не спросят, чем я занимался?
— Я договорился, — Витька положил руку ему на плечо. — В автосервис, где я машину обслуживаю. Хозяин — мужик нормальный, обещал взять без лишних вопросов. Для начала автомойщиком, потом, может, и в слесари выбьешься...
— А твои? — Пашка кивнул на окно. — Анька-то знает?
Витька отвёл глаза:
— Нет. Я... я не могу ей сказать. Она... она не поймёт.
— Почему? — Пашка подался вперёд. — Анька же всегда...
— Потому что я соврал ей! — Витька с силой провёл ладонью по лицу. — Я столько ей наврал за эти месяцы... Каждый раз, когда брал деньги из заначки, каждый раз, когда пропадал по вечерам... Она думает, у нас всё хорошо, мы копим на ремонт, на отпуск... А я всё слил. Я же знаю — она никогда не простит.
Анька сидела, вцепившись в чашку побелевшими пальцами. В горле стоял ком, а по щекам текли слёзы — горячие, злые. Дурак... Какой же он дурак! Лучше бы она застала его с любовницей — честное слово, лучше бы с любовницей! Потому что тогда она знала бы, что делать: орать, скандалить, выгонять из дома... А сейчас?
Как она может злиться на него за то, что он помогает другу? За то, что прячет бездомного Пашку от чужих глаз, пока тот не встанет на ноги? За то, что врёт ей — хотя вот за враньё она его точно убьёт. Но потом. Когда-нибудь потом...
Она достала телефон, нашла номер мужа. "Купи по дороге домой хлеба", — написала и отправила. А потом тихонько встала и вышла из кафе. У неё был план.
Витька пришёл поздно — часов в девять. Анька специально не включала свет в прихожей, сидела на кухне. Только настольная лампа горела, да чайник так и не остыл с вечера.
— Ань, ты чего в темноте? — он щёлкнул выключателем. — А я хлеб купил, как ты...
— Я сегодня в "Элле" была, — перебила она.
Витька замер с пакетом в руках. В прихожей повисла такая тишина, что слышно было, как на первом этаже соседка двери закрывает.
— В каком смысле... в "Элле"? — голос у него стал хриплый, чужой.
— В прямом. Сидела, пила чай. Видела, как ты с Пашкой разговаривал.
Пакет с хлебом глухо стукнулся об пол. Витька привалился к стене, будто ноги не держали.
— Ань...
— Молчи пока, — она встала, подошла к плите. — Иди сюда. Чай будешь? Разговор долгий.
Он послушно прошёл на кухню, сел за стол. Взял чашку — руки дрожали.
— Давно ты его встретил? — Анька налила чай себе, села напротив.
— Три месяца назад, — Витька говорил тихо, глядя в чашку. — Случайно. Шёл с работы, смотрю — у "Пятёрочки" человек копается в мусорке. Приглядываюсь — а это Пашка...
— И ты решил ему помочь.
— А что мне было делать? — он поднял глаза — отчаянные, больные. — Бросить? Мы же с первого класса... Помнишь, как он нас с тобой познакомил? На той дискотеке в восьмом классе...
— Помню, — Анька отхлебнула чай. Горячий, аж язык обожгла. — И помню, как он на нашей свадьбе пел. И как в футбол с пацанами гонял. И как уехал пять лет назад — якобы на заработки.
— Его кинули там, — Витька снова опустил голову. — Обещали золотые горы, а по факту — рабский труд. Еле сбежал. А потом... потом стыдно стало возвращаться. Жена ушла, квартиру продала... Он по вокзалам жил, потом по подвалам...
— А ты его прятал всё это время? Давал деньги?
— Да. Снял ему комнату в общаге. Еду покупал, одежду... — он запнулся. — Ань, я знаю, что виноват. Знаю, что надо было сказать тебе сразу. Но я... я боялся.
— Чего? — она подалась вперёд. — Меня боялся? Думал, я настолько стерва, что запрещу помогать другу?
— Нет! — он дёрнулся. — То есть... я не знаю. Сначала думал – это ненадолго, справлюсь сам. Потом появилась первая ложь, потом вторая... Как снежный ком. И чем дальше, тем страшнее было признаться.
Анька смотрела на мужа — сгорбленного, потерянного. Злость, которая копилась в ней все эти месяцы, вдруг стала меньше, осела где-то на дне души.
— Знаешь, что самое обидное? — она покрутила чашку в руках. — Я ведь всё передумала за это время. И что ты бабу завёл, и что в долги влез, и что... да чёрт знает что! А ты просто другу помогал. И молчал. Врал мне, прятался, заначки делал — лишь бы не сказать правду.
— Прости, — прошептал он. — Я дурак.
— Дурак — не то слово, — Анька встала, прошлась по кухне. — Витя, мы же пятнадцать лет вместе. Пятнадцать лет! Когда ты успел забыть, что мы — одна семья? Что у нас всё общее — и деньги, и проблемы, и друзья?
Она остановилась у окна, глядя в темноту:
— Ты предал меня, понимаешь? Не тем, что помогал Пашке. А тем, что не доверился. Решил, что я не пойму, не поддержу... Что я какая-то чужая тётка, а не твоя жена.
Витька молчал. Только дышал тяжело, со всхлипом — как в детстве, когда собирался заплакать, но стеснялся.
— Ладно, — она повернулась к нему. — Что с Пашкой-то делать будем? В автосервис этот он пойдёт?
— А? — он поднял голову, недоверчиво глядя на жену. — Ты... ты не против?
— Против я того, что ты мне врал. А Пашке помогать надо, это даже не обсуждается. Только теперь вместе будем, ясно? Завтра же к нам его на ужин зовём. Хватит по кафешкам прятаться, как неродной.
Она подошла к мужу, взяла его за плечи:
— И больше никогда, слышишь? Никогда не смей от меня ничего скрывать. Что бы ни случилось — мы справимся. Вместе справимся, понял?
Витька кивнул, уткнулся лицом ей в живот. И плечи у него тряслись — то ли от смеха, то ли от слёз. А Анька гладила его по голове и думала — вот ведь дурной. Свой, родной, любимый — но какой же дурной...
Через неделю они сидели на кухне вчетвером — Анька, Витька, Пашка и Машка. Дочка сначала дичилась "дяди Паши" — ещё бы, столько лет не видела. А потом он достал гитару...
— Помнишь эту? — спросил у Аньки, перебирая струны. — На выпускном пели...
И запел "Восьмиклассницу". Машка фыркнула было — "древность какая!", а потом притихла, слушая. Пашка пел, как раньше — легко, с улыбкой. Только морщинки вокруг глаз стали глубже, да в голосе появилась какая-то новая нотка — то ли грусть, то ли мудрость.
— А я и не знала, что вы так хорошо поёте, — сказала Машка, когда песня закончилась. — Пап, а почему дядя Паша к нам раньше не приходил?
Анька переглянулась с мужем — вот умеют дети ляпнуть самое неудобное...
— Долгая история, — Пашка отложил гитару. — Я... я уезжал далеко. А теперь вот вернулся.
— И теперь будешь к нам часто приходить? — Машка подалась вперёд. — А меня на гитаре научишь?
— Машк, ты же на пианино еле-еле занимаешься, — напомнила Анька.
— Ну ма-ам! Пианино — это скучно. А гитара — это круто!
Пашка рассмеялся — впервые за вечер искренне, без тени смущения:
— Научу, конечно. Вот устроюсь на работу, войду в колею...
— Кстати, об этом, — Витька встал. — Я тут договорился... В общем, завтра к девяти тебя ждут. Я заеду, отвезу.
— Точно возьмут? — Пашка нахмурился. — У меня же документы...
— Я всё утрясла, — перебила Анька. — Справку о прописке получим, военник восстановим. А пока и так поработаешь, Семёныч обещал войти в положение.
— Вы... — Пашка запнулся. — Вы столько для меня делаете...
— Так, всё, хорош сырость разводить! — Анька встала. — Машка, бегом спать, завтра в школу. Пашка, ты на диване ляжешь, бельё я постелила. И не спорь! В общаге этой клоповной больше жить не будешь, поживёшь пока у нас.
Когда Машка ушла, а Пашка вышел покурить на балкон, Витька обнял жену со спины:
— Спасибо тебе.
— За что?
— За всё. За то, что простила. За то, что поддержала. За то, что...
— Да ладно тебе, — она повернулась к нему. — Знаешь, я тут думала... Может, это и к лучшему было? Ну, вся эта история.
— В смысле?
— Ну, вот представь: пришёл бы ты тогда ко мне сразу, сказал — так и так, Пашку встретил, надо помочь. Я бы, конечно, согласилась. Помогли бы, да. Но... по-другому как-то. Формально, что ли. А сейчас...
Она помолчала, подбирая слова:
— Сейчас я как будто заново тебя узнала. Какой ты на самом деле — верный, готовый на всё ради друга. Даже врать научился, — она усмехнулась. — Хотя вот этому лучше бы не учился, если честно.
— Больше никогда, — он прижал её к себе крепче. — Клянусь.
С балкона донеслись гитарные переборы. Пашка тихонько напевал что-то своё — новое, незнакомое. Про дорогу домой, про верных друзей, про надежду...
— Слушай, — Анька вдруг вспомнила, — а ноутбук-то зачем покупал? Тот, последний?
— А, — Витька смутился. — Пашка работу искал, резюме рассылал. А с телефона неудобно... Старый я ему отдал, а себе новый взял.
— Господи, — она закатила глаза, — ну вот почему нельзя было просто сказать? Купили бы вместе, нормально всё обсудили...
— Дурак был, — он виновато улыбнулся. — Больше не буду.
— Точно?
— Точно-точно.
Она вздохнула, прижалась к нему:
— Ну и ладно. Зато теперь у Машки будет учитель гитары. А у нас... у нас всё будет хорошо, правда?
— Правда, — ответил он. — Теперь — точно правда.
А с балкона всё лилась песня — про то, как важно верить в людей, как нужно держаться друг за друга и никогда не сдаваться. И это было правильно. Это было — про них.