Семейные мордасти
В то утро Марья и Зая сидели на кухне и обсуждали текущее положение дел, а малышня гуляла по манежу с высокими сетчатыми бортиками, активно грызла зуботочки, играла протянутой над головой гирляндой ярких цацек, лепетала и общалась. Было тепло, уютно, пахло пирогами и детством.
Романов вернулся из форс мажорной поездки, о которой не поставил жену в известность, и был явно не в духе. Он сбросил пальто, чмокнул деток в лбы и носы и пошёл спать.
Когда проснулся, то сразу же, не поев, собрался и куда-то уехал. Зая заметила, как Марья изменилась в лице. Домоправительница спросила:
– Вы в ссоре?
– Я – точно нет.
– Тогда чего он?
– Он не моя собственность!
– Но странно же. Не позвал, не объяснился.
– Заинька, я тебя уважаю, но тему закрыли. И упрёков он от меня не дождётся! Романов имеет право быть в плохом настроении, как и все прочие люди на свете.
Однако муж вернулся быстро, потому что, выехав за ворота, вдруг понял, что никуда уезжать не хочет! И рассердился ещё больше. Сейчас жена выкатит ему нервотрёпку, и дремотному царству настанет конец.
Его распирало. Кое-что выбило его из колеи и до сих пор не отпускало, и он бессознательно искал повода, на кого бы своё раздражение слить.
Романов несколько дней провозился со своим основным поставщиком, с которым случилась огромная неприятность. Митёк Верещагин, сокурсник и друг юности, погорел из-за своей любовницы Раиски. Та рассекретила их связь его жене Варваре Бобриковой, некогда старосте их студенческой группы.
А Варька не будь дура – отношений выяснять не стала, а в течение часа наняла зубастых юристов и по-быстрому наказала изменщика, отжав у него большую часть бизнеса. И так же молниеносно нашла покупателей на свою долю.
Романов застал момент подписания акта купли-продажи и чудом затормозил сделку, крикнув Варваре, что она не учла некоторых нюансов. Знал, что Бобрикова до сих пор дышит к нему неровно. Варвара впала в ступор, словно кролик перед удавом, и процесс затормозился.
Пришлось друзьям совершить невероятное: они дистанционно наняли столичных решал, те примчались, нарыли инфу, сняли и смонтировали ролик, компрометирующий и любовницу, и жену, которые оказались любовницами-лесбиянками, спланировавшими эту аферу. Обеим грозил срок за мошенничество в особо крупном размере, поэтому Бобрикова пошла на попятную. Сделка по разделу имущества была аннулирована. Романову пришлось вывернуться наизнанку, вызволяя товарища из беды.
Ситуацию усугубил тот щекотливый нюанс, что в студенчестве Варя, волевая, пробивная, спортивная и знающая себе цену личность с мужской причёской, дружила с Романовым... организмами. В отместку за то, что бывший бойфренд сорвал её нынешние планы, она пригрозила разрушить его семью.
Когда бизнес Митька в целости и сохранности вернулся к исходному владельцу, друзья от избытка пережитых чувств вусмерть напились. Они смачно обмусолили тему, как Митёк едва не погорел на всех фронтах: личном, профессиональном и деловом.
Жену Митёк простил и с миром отпустил, снабдив энной суммой денег на первый случай и обещанием помогать, если понадобится. Перед этим она подписала заявление о расторжении брака и согласие на развод в своё отсутствие. С любовницей Верещагин поступил аналогично: дал денег и велел катиться. В итоге дамы навсегда умотали в Штаты, где им было самое место.
А в смартфоне Романова появился иностранный номер: бывшая подружка и не думала рвать отношения со Святославом, к которому по-прежнему питала чувства.
Он сам не понял, зачем согласился записать новый Варин контакт, совершенно ему не нужный и даже опасный. И лишь на обратном пути, сидя в своём самолёте, прочухал: в его слишком уж правильной, стерильной жизни не хватало для баланса немного грязцы. И вот она, манящая ядовитыми болотными огоньками, хоть и пронеслась мимо, но успела по нему мазануть.
Дмитрий жутко переживал от того, что полюбил, как оказалось, лесби, да ещё и в двух экземплярах. Он плевался от воспоминаний о своём падении. Как мог он так опуститься? Ничего не замечал, хотя были звоночки: и люди подсказывали, и сны какие-то сумеречные с участием обеих видел…
Романов слишком глубоко погрузился в эту драму и никак не мог от неё отделаться. Митёк и Варька – это же была его юность! Именно они сидели тогда у него на даче, хорошо накиданные, и обмывали дипломы, когда Марья прошлась мимо в своём синем платье.
История с Митьком взбаламутила в нём какую-то собственную тину. Беспокойство овладело им, тревога напала. Обиды накопились и попросили выхода. Насобирались в корзинку все Марьины выверты, колкости, тыканья ножиком в душу.
Разве не стала для него чудовищным стрессом её попытка самоубиться вместе с его детьми? И все его унижения перед ней тоже никуда не делись, а слиплись в какой-то склизкий ком, и ему невыносимо стало носить его в себе. Хотелось исторгнуть его, освободиться. Но как?
Он пошёл в укромную Марьину беседку, где она обычно пряталась от дождя и снега. Сел на припорошенную снегом скамейку, Стал осматриваться. Заметил в углу крыши, за стропилами, свернутую бумажку. Потянулся, достал, развернул. На листке была нарисована рожица и написано: «Это портрет моего любимого и красивого Романова!»
Он ухмыльнулся. Достал из кармана пиджака ручку и, примостив листок на коленке, приписал: «Сама такая!». Послание возвратил на место. И ему стало... так мило! Захотелось увидеть её, свою вредину!
И неприятно болтавшийся за грудиной ком обид в тот миг выскочил из него. Романов прислушался к себе.
Как же так? Весь мир распахнут перед ним! Двери самых фешенебельных и крутейших отелей, курортов, развлекательных заведений, элитных клубов настежь отворены перед ним. Все дороги открыты. А он присох к этому пятачку на земле, где поселил её. И всё! И никуда, ни к кому его не тянет. Только к ней, к Марье!
Но она должна знать своё место! Уж больно борзо взяла власть над ним! Карманной шавкой его сделала. Как это исправить? Как скомандовать ей «к ноге»? Она просто даст дёру. А он, побесившись, помчится её возвращать и лишится последних крох своей независимости.
Романов на всю мощь запустил свой недюжинный разум, чтобы обуздать эмоции. Как бы ему хотелось поговорить с кем-нибудь! Может, всё-таки с ней и поговорить?
Когда он появился на пороге, отряхиваясь, потому что шёл снег, Марья подошла к нему и поприветствовала. Романов крикнул через её голову:
– Зая, тебя никто не заждался?
– А, да, убегаю, – отреагировала понятливая домоправительница.
Он разделся, сунул ноги в чуни, связанные Марьиной бабушкой. Сняв пиджак, привычно швырнул себя на диван и принял лежачее положение. Предложил севшей в кресло напротив Марье:
– Ну, начинай, пили меня. Зуди!
– Не буду.
– Но я хочу! Побудь нормальной бабой!
– Ты расстроен? Я умею слушать. Где ты был так долго и чем занимался?
– Вытаскивал одного дурака из передряги.
– Получилось?
– Более-менее. У тебя всё?
– Даже не знаю.
– Можешь отчаливать.
– Свят, твой тон меня задевает, врать не буду. Но я эту шпильку пропущу мимо ушей. Потому что виновата перед тобой! И втрое больше. Ты чуть не лишил жизни одного человека, а я чуть не лишила жизни троих. Что ж, счёт теперь один-три не в мою пользу! Отныне ты можешь винить меня хоть каждый час, я всё стерплю. Буду очень и очень послушной.
Он притих. Никак не ожидал такого покаяния. Распиравшая его ярость начала отпускать. Повинную голову ведь не секут. Приподнялся, оглядел её новыми глазами.
– И будешь теперь меня ублажать, как я захочу?
Марья фыркнула.
– Кому что, а вшивому – баня! Можно конкретнее сформулировать свои требования?
– Тапки мне в зубах приносить будешь. А ты что подумала?
Она поникла. Посидела так минут десять, потом стала приподниматься, будто ещё не веря, что не ослышалась. Спросила уже в отдалении:
– Я бы хотела пожить отдельно. Можно на время переселиться в однушку?
– Как хочешь.
– Детей буду навещать, они уже не груднички.
– Можешь не утруждаться.
– Ты их у меня отнимешь?
– Само собой. Ты опасная мать.
Она ещё с минуту постояла возле двери в спальню. Арктическим холодом несло оттуда, где он лежал в своих чунях и в не ведомых ей переживаниях. Дурной сон? Нет, явь. Он не шевелился. Ага, возможно, его хамство объясняется просто и без затей: встретил и полюбил другую. Так бывает.
– Напоследок услышь, – уже не альтом, а прерывающимся и задыхающимся баском сказала она. – Я давно хотела сказать тебе, но не было случая. А теперь самое время. Это чтобы ты больше не корил себя. Моя вина перед Богом и тобой в том, что я тогда, ну ты помнишь, посчитала тебя своей собственностью. Была уверена, что ты только мой. А ты был не мой. И сейчас тоже. На самом деле мы все – собственность только Бога. Он нас выпустил в этот мир, как детей, на цветущий луг для радости. А мы ищем камни и кидаем друг в друга. Что ж, Романов, семьи у нас не получилось. Желаю тебе счастья. Я пойду собирать вещи. Гриша, надеюсь, отвезёт меня? Впрочем, зачем человека беспокоить? Доберусь до автобусной станции сама.
Она вошла в их опочивальню, достала чемодан и начала складывать в него свои платья. Слёзы лились из её глаз градом и застилали обзор. Выскользнула за дверь, на цыпочках перешла в соседнюю комнату и плотно закрыла дверь. Села на краешек кровати, потом прилегла и разревелась. Ей надо было выплакаться. Подушка стала мокрой, она её перевернула. И так, всхлипывая, незаметно уснула.
Очнулась от выкручивающего губы, на укус похожего поцелуя. Романов примостился рядом, охваченный огнём – от арктического холода не осталось и следа – и уже нёс свою всегдашнюю обольщающую ахинею:
– Как же я рад, что ты научилась держать удар! И что не свинтила. И как ты могла поверить, что я тебя отпущу? Ту, которую люблю больше жизни? Мамочку моих ребятюлечек? Дурёха ты моя легковерная! У меня просто было отвратное настроение, и я на тебе его выместил. Каюсь! Иди ко мне.
– Не смотри на меня.
– Это ещё почему?
– Я страшная.
– Чего-о-о? Это что-то новенькое! Придумала, чем ещё меня изводить?
– У меня лицо в пятнах.
– С каких пор тебя стало интересовать чьё-то мнение о своей внешности? Ну остались после беременности пару пятнышек. Так ведь пройдут. Хочу напомнить тебе, дорогая: ты обещала быть покорной.
– Свят, облегчи душу, – не утерпела она.
– Что ещё?
– Ты ведь в своей поездке встретился с фигуранткой своей юности, и вы с ней тряхнули стариной.
– Ничего от тебя не скроешь, ясновидящая ты моя... Да, Бобрикова, жена Дмитрия Верещагина, моего делового партнёра и друга, пыталась воздействовать на меня традиционным бабским способом, чтобы при разводе обчистить и разорить Митяя. Но у этой извращенки ни-че-го не получилось. Я устоял, а по-другому и быть не могло. Ведь дома меня ждёт моя прекрасная рыжая царевишна с кучей деток.
Рано утром она пошла к тройне. Дети дружно спали. Они вообще были невероятными сонями. Романов тоже явился. Поцеловал детей, перекрестил их. Взял её за руку и потянул к двери, приговаривая: «Я соскучился. Идём делать новых детей, у нас это хорошо получается!»
Продолжение следует.
Подпишись, если мы на одной волне!
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская