В тот вечер всё было как обычно. Я мыла посуду, слушая приглушённое бормотание телевизора из комнаты. Руки автоматически двигались в тёплой воде, а мысли бродили где-то далеко. Лёша сидел в своём кресле, уткнувшись в телефон — привычная картина за пятнадцать лет совместной жизни.
Знаете, говорят, что беда приходит, когда её совсем не ждёшь. Вот и ко мне она пришла с простым звуком уведомления на его телефоне.
Я бы и внимания не обратила, но Лёша дёрнулся так резко, будто его током ударило. Какое-то животное чутьё заставило меня посмотреть на экран его телефона. "Перевод выполнен успешно. Получатель: Екатерина..."
Тарелка выскользнула из рук, звякнув о раковину. В горле пересохло.
Екатерина. Сколько раз он говорил мне: "Мы давно не общаемся с ней, забудь". А теперь...
— Что-то случилось? — его голос... Знаете, так говорят дети, когда пытаются соврать, что не ели конфеты.
Я вытерла руки. Очень медленно, каждый палец по отдельности. Внутри всё заледенело.
— Не знаю. Ты мне скажи.
Подошла к его креслу. Он попытался спрятать телефон, но я успела перехватить руку.
— Дай посмотреть.
— Мариш, это...
— Дай посмотреть телефон, Лёш.
Секунду он медлил. Всего секунду. Но я уже знала — там что-то серьёзное. За пятнадцать лет брака научилась читать его паузы.
История переводов открылась сразу. Большие суммы, регулярные. И везде одно имя — Екатерина.
— И давно это? — собственный голос показался чужим.
Лёша встал, потянулся ко мне:
— Это всё не то, что ты думаешь...
— Да? — я отступила на шаг. — Тогда объясни. Объясни, почему мой муж тайком шлёт деньги бывшей жене? Почему я узнаю об этом... вот так?
Горло перехватило. Пятнадцать лет... Господи, пятнадцать лет я верила, что между нами нет секретов.
— Что ещё ты от меня скрываешь, Лёш?
Он молчал, опустив глаза. И это молчание... оно ранило больнее любых слов.
Где-то в глубине души я уже понимала: это только начало. Будет ещё больно. Очень больно.
В раковине тихонько позвякивала недомытая тарелка. Словно отсчитывала последние минуты той жизни, которую я знала раньше.
Я не могла уснуть. За окном давно стемнело, а я всё ходила и ходила по квартире, как заведённая. В голове крутились обрывки воспоминаний — все те мелочи, которые раньше казались незначительными, а теперь складывались в жуткую мозаику.
Его внезапные задержки на работе. Звонки, во время которых он выходил в другую комнату. Странная нервозность, когда я брала его телефон, чтобы сделать фото.
Лёша сидел на кухне, сгорбившись над остывшим чаем. Я видела его спину из коридора, и она казалась какой-то чужой, незнакомой.
— Ты всё-таки расскажешь мне? — мой голос эхом отразился от стен пустой квартиры.
— Что ты хочешь услышать? — он даже не обернулся.
— Правду, Лёш. Всю правду. Сколько это продолжается? Год? Два? С самого начала нашего брака?
Он резко развернулся, и я увидела, что он тоже измучен этой ночью:
— Господи, Марина! Ты сама себе накручиваешь! Думаешь, я любовницу содержу?
— А что я должна думать?! — я почти сорвалась на крик. — Ты годами врал мне! Врал про общение с бывшей, врал про деньги... Как я могу верить хоть одному твоему слову теперь?
— Потому что есть вещи, которые ты бы не поняла!
— Да что тут понимать?! — я схватила чашку с недопитым чаем и с силой швырнула её в раковину. Звон разбитого фарфора на секунду заглушил наши крики. — Ты живёшь двойной жизнью! У нас общий бюджет, мы вместе планируем каждую крупную покупку, а ты... ты просто берёшь и отправляешь огромные суммы своей бывшей!
— Она мать моей дочери! — его крик ударил меня под дых.
Я замерла. Воздух застрял в горле.
— Что?..
— У меня есть дочь. Полина. Ей семнадцать.
Комната поплыла перед глазами. Семнадцать... Значит, она родилась ещё до нашего знакомства. Но почему... почему я узнаю об этом только сейчас?
— Семнадцать лет, — мой голос дрожал. — Ты скрывал от меня ребёнка семнадцать лет?
Он осел на стул, словно из него разом вышел весь воздух:
— Я... я хотел рассказать. Много раз хотел. Но сначала боялся, что ты уйдёшь. Потом... потом всё как-то закрутилось, и с каждым годом становилось всё сложнее объяснить, почему я молчал так долго.
— А деньги? Почему сейчас такие суммы?
— Полина поступает в университет. Екатерина одна не потянет оплату...
Я рассмеялась. Горько, надрывно:
— И ты решил помочь. За моей спиной. На наши общие деньги.
— Марин...
— Нет. — я подняла руку, останавливая его. — Не надо. Я не могу... не могу сейчас.
Развернулась и пошла в спальню. Ноги подкашивались. В голове стучала одна мысль: семнадцать лет... Семнадцать лет жизни во лжи.
Я легла, не раздеваясь. За окном начинало светать, а я всё лежала, глядя в потолок и пытаясь понять: как можно было не замечать? Были же знаки. Теперь я вспоминала: его странная реакция на детей наших друзей, его нежелание завести своих...
"Ты бы не поняла," — сказал он. А я бы поняла? Тогда, в начале наших отношений — поняла бы? Простила бы?
Утро медленно заползало в комнату, а я всё ещё не знала ответа на этот вопрос.
Утро встретило меня головной болью и тяжестью во всём теле. Я не помнила, когда задремала, но сон не принёс облегчения. В ванной долго рассматривала своё отражение: опухшие глаза, бледное лицо, седая прядь, которой вчера вроде не было...
Лёша уже собирался на работу. Я слышала, как он ходит по квартире, привычно гремит чашками на кухне. Словно ничего не случилось. Словно не разрушил вчера всю мою жизнь одним признанием.
Его телефон лежал на тумбочке. Разблокированный — он всегда забывал его закрывать по утрам. Я никогда не читала его сообщения. Доверяла. Господи, какая же я была дура...
Новое сообщение пришло, пока я смотрела на экран. От Екатерины: "Спасибо, Полина сможет оплатить первый семестр. Она так радовалась, когда узнала про поступление..."
Я сжала телефон до боли в пальцах. В голове словно что-то щёлкнуло.
Достала с антресолей старый чемодан. Тот самый, с которым когда-то приехала к нему. Вещи падали внутрь как попало: футболки, джинсы, бельё... Руки дрожали, но движения были чёткими, механическими.
— Марина? — его голос из дверей заставил меня вздрогнуть. — Что ты делаешь?
— А на что это похоже? — я даже не обернулась, продолжая складывать вещи.
— Перестань, давай поговорим...
— О чём? О том, как ты врал мне семнадцать лет? Или о том, как ты за моей спиной распоряжаешься нашими деньгами?
— Я же объяснил — это для Полины...
— Для Полины?! — я резко развернулась. — А я? Я для тебя кто? Банкомат? Слепая дура, которая и дальше будет закрывать глаза на твою ложь?
Он шагнул ко мне, попытался обнять. Я отшатнулась как от огня:
— Не трогай меня!
— Марина, прошу, выслушай...
— Нет! — я захлопнула чемодан с такой силой, что ручка чуть не отлетела. — Я всё решила. Если ты ещё раз переведёшь им хоть копейку с нашего счёта — можешь не возвращаться домой. Это мой ультиматум.
Он замер. В глазах промелькнуло что-то... отчаяние? Злость?
— Я не могу так, — его голос стал жёстким. — Не могу выбирать между вами.
— Тогда я выберу за тебя.
Сдёрнула с вешалки куртку, схватила сумку. Чемодан предательски застрял в дверном проёме, но я рванула его с такой злостью, что он проскочил, чуть не сбив фотографию со стены. Нашу свадебную фотографию.
Пока ждала лифт, всё ещё надеялась: выбежит, остановит, скажет, что я важнее. Что найдёт способ помочь дочери, не разрушая нашу семью. Что больше никогда не будет лгать...
Лифт приехал. Двери закрылись за моей спиной.
Он не выбежал.
Три дня я прожила у подруги. Три дня телефон разрывался от звонков Лёши — я не ответила ни на один. А потом пришло сообщение: "Полина хочет с тобой встретиться. Пожалуйста."
Я долго смотрела на эти слова. Палец завис над кнопкой "удалить". Но что-то остановило меня. Может, усталость от бессонных ночей. Может, желание наконец-то увидеть ту, из-за кого рушится моя семья.
"Где и когда?"
Кафе оказалось маленьким, почти пустым в этот час. Я сразу узнала её — она была похожа на Лёшу. Те же серые глаза, те же ямочки на щеках, когда улыбается. Только улыбка сейчас была неуверенной, словно извиняющейся.
— Здравствуйте, — она протянула руку. — Я Полина.
Я смотрела на эту руку, на аккуратный маникюр с блёстками, на тонкий серебряный браслет... Господи, да она же совсем девчонка.
— Марина, — я всё-таки пожала её ладонь.
— Папа не знает, что я вас позвала, — она нервно теребила салфетку. — Он... он очень переживает. Я слышала, как он плакал вчера, говорил с мамой по телефону...
Что-то сжалось в груди. Лёша плакал? Мой сильный, уверенный в себе Лёша?
— Знаете, я ведь тоже злилась на него, — Полина говорила тихо, глядя в свою чашку. — Когда узнала, что у папы есть другая семья. Что он никогда не рассказывал обо мне... Мама сказала — он боялся. Боялся всё разрушить.
— И поэтому лгал? — мой голос дрогнул.
— Нет, — она подняла глаза, и я увидела в них боль. — Поэтому он пытался сохранить обе семьи. Просто... неправильно пытался.
Она достала из сумки конверт:
— Вот, возьмите. Это деньги за первый семестр. Я возьму кредит или найду подработку...
— Полина...
— Пожалуйста, — её голос сорвался. — Я не хочу быть причиной... Я просто хотела, чтобы у меня был папа. Хоть немножко. Понимаете?
И я поняла. Поняла всё: и почему Лёша молчал столько лет, и почему не мог отказать сейчас. Передо мной сидела девочка, которая просто хотела того же, что и я — быть любимой, быть частью семьи.
Я протянула руку и накрыла её дрожащие пальцы своими:
— Спрячь конверт. Мы что-нибудь придумаем.
— Правда? — она посмотрела на меня с такой надеждой, что защемило сердце.
— Правда. Только больше никакой лжи. Ни от кого.
Домой я вернулась вечером. Лёша сидел на кухне — осунувшийся, небритый, с кругами под глазами. Замер, увидев меня в дверях.
— Я встретилась с Полиной, — сказала я, снимая куртку.
Он вскочил:
— Марина, я...
— Подожди. Дай договорить. У меня есть условие. Одно, но важное.
Он замер, глядя на меня с тревогой и надеждой.
— Я хочу знать её. По-настоящему знать. Все эти годы я могла быть ей если не матерью, то хотя бы другом. Ты украл у нас это время, Лёша. У всех нас. Больше я такого не допущу.
Он шагнул ко мне, и на этот раз я не отстранилась. Уткнулась лицом в его плечо, вдыхая родной запах:
— И никакой лжи. Клянись.
— Клянусь, — его голос дрожал. — Клянусь всем, что для меня дорого.
Я подняла голову:
— Знаешь, у неё твои глаза. И ямочки на щеках...
Он улыбнулся сквозь слёзы, и я подумала: может быть, иногда нужно что-то разрушить, чтобы построить заново. Что-то лучшее, более честное, более настоящее.
Может быть, наша история только начинается.