В палатах княгини Софьи все теперь вертелось и подчинялось ритму жизни маленького княжича. Тщательно подобранные мамки и няньки, день и ночь, глаз не спускали с младенца. Каждый его крик, требовательный или жалобный, любыми средствами старались они утихомирить, боясь гнева княгини Софьи, которая тряслась над сыном, самой главной своей ценностью, вызывая недовольство свекрови. Сколько раз пыталась Мария Ярославна говорить с невесткой, что негоже так баловать чадо, да все без толку. Юным княжнам, Феодосии и Елене, к братцу доступ закрыт был, словно боялась Софья, что слабое здоровье дочерей передастся сыну, как оспа или корь.
Мальчика нарекли Василием, а крестили Гавриилом, день памяти которого был на следующий день, после его рождения. Особым знаком считала Софья, что рожден Василий был в светлый праздник Благовещения Пресвятой Богородицы и истово молилась Царице Небесной оградить ее дитя от всякой напасти. Троице-Сергиева Лавра, в честь рождения княжича, получила дар щедрый, да и иным приходам досталось. Княгиня не скупилась. Крестить Василия решили тоже в Лавре. Архиепископ Вассиан и игумен троицкий Паисий, совершили обряд сей 4 апреля, в погожий, весенний день.
Всю весну и все лето, ничем не интересовалась княгиня Софья, кроме здоровья своего сына. Даже новая беременность, наступившая уже в начале лета, не поумерила ее пыл.
Великий князь Иван, хоть и вынужден был выслушивать опасения матери по поводу поведения Софьи, в бабские дела предпочитал не вмешиваться.
-Что плохого в том, что мать дитя свое пестует? - возражал он Марии Ярославне, - Пусть себе тешится!
Ивана вполне устраивало поведение и положение своей второй жены. В дела его не лезла, советами и упреками не донимала. Занималась детьми, покуда Мария Ярославна делами хозяйственными заправляла. Кремль жил без его участия. Его заботами были земли, находящиеся под его властью. О благополучии всего народа должен был думать и думал.
Юный княжич, второй сын, был для Ивана пока существом не стоящим особого внимания, и потому он не противился женскому влиянию, полагая, что навыки надобные мужескому полу, Василий вполне успеет почерпнуть в будущем. Занимало Ивана сейчас другое, о чем ни жене, ни матери он предпочитал не говорить. Все более тревожные известия получал он от соглядатаев из Орды. Сомнений, что хан Ахмат по весне двинет свои полчища на Русь, не оставалось. Уже и зима была на носу, а князь Иван все не решался объявить всеобщее ополчение. Боялся посеять напрасную панику, опасался, что побегут люди подальше от Москвы, как бывало, что скрывать, в самые страшные для Руси, времена. В народной памяти свежи были последствия набегов Орды. Сколько в полон угнанных, убитых, покалеченных было на Руси! Почитай каждая семья отдала кровавую дать ордынцам.
Еще большую тревогу у Ивана вызывало то, что судя по всему Литовский князь Казимир всеми силами стремился к союзу с ханом Ахматом, а значит удар мог прийти с нескольких сторон сразу. Братья Ивана, Борис и Андрей Большой, тоже роптали, недовольные тем, что Иван, презрев былые обычаи, не поделил удел умершего их брата Юрия между братьями поровну, а присоединил к своим землям Дмитров и Можайск, оставив Борису и Андрею лишь жалкие клочки земли. Уж почитай семь лет прошло со смерти Юрия, а братья все пеняли Ивану и нет-нет, да и взбрыкивали, как дикие кони. Иван давно понял, что в полном мире с братьями ему не быть, но относился к этому спокойно, принимал как данность. Однако в час, когда со всех сторон мог ударить враг, новый мятеж братьев мог кончиться для Ивана плохо.
Итак, князь Иван держал все в себе, и продолжал бы скрывать от матери и жены истинное положение вещей и дальше, если бы не сын, Иван Молодой, от которого у князя-отца секретов не было, ибо видел в нем первого своего помощника и приемника.
Князь Иван, по традиции, раз в неделю трапезничавший с матерью и Софьей, позвал к столу и старшего сына. Обычно Иван Молодой находил предлог улизнуть от общего обеда. Он недолюбливал мачеху, хоть и не видел от нее зла. Жена отца, наоборот, старалась быть с пасынком ласковой и даже немного угодливой, но Иван чувствовал, что ласка ее напускная, ощущал ее внутреннее напряжение, когда он находился рядом. А уж после того, как родила она сына, княжичу Ивану казалось, что Софья все время присматривается к нему, словно слабину ищет.
В тот вечер Иван, против обыкновения, на зов отца явился. Подошел за благословением к бабке Марии Ярославне, раскланялся с Софьей. Только за стол сели, как глядя на задумчиво отца, Иван Молодой, совсем не подумав о последствиях, спросил о том, что волновало его так же, как и отца:
-Как думаешь, отец, когда хан Ахмат в поход выступит?
Обе женщины встрепенулись, лица стали испуганными.
-Хан? - спросила Мария Ярославна, - Не уж то снова Орда на нас идет?
Князь Иван выразительно посмотрел на сына, да было уже поздно.
-Слухи пока то! - ответил он, надеясь, что его слова успокоят женщин, но не тут-то было.
Обе княгини обладали цепким умом и большим, горьким опытом в части войн и набегов. И та, и другая пережили ужасы скитаний, страха за близких и страшных потерь. И теперь обе требовательно глядели на Ивана, не желая менять тему разговора. Пришлось, смягчая истинное положение дел, рассказывать о том, что знал сам.
Софья чувствовала, как ее охватывает животный ужас. Сразу всплыло в сознании воспоминание из детства, когда она с родителями и братьями убегала от смертельной опасности, в виде захватчиков-турков, имевших не менее кровавую славу, чем татары. Теперь ее страх еще более вырос. Ведь будучи девочкой, она верила, что отец сможет защитить ее и это придавало сил. Став взрослой она понимала, что от некоторых бед защитить не в силах никто, кроме может быть, Господа Бога. Еще пуще был страх за сына.
-Надо заранее подумать куда жену и детей спрятать! - сказала Мария Ярославна, видно думавшая о том же, о чем и Софья.
Старая княгиня тоже пережила изгнание, и даже в заточении была вместе с малолетним сыном. Князь Иван не мог помнить тех страшных событий в силу совсем еще младенческого своего возраста, но зная о них по рассказам матери, вполне мог представить, что пережила она в те дни, когда ее мужа лишили зрения и она каждую минуту ждала, что подобная участь постигнет и ее сына.
Услышав слова матери Иван нахмурился.
-Не пристало жене и матери великого князя град стольный в минуту опасности покидать! - сказал он.
-Княгини московские всегда город покидали и казну с собой увозили, дабы врагу не досталась! - возразила Мария Ярославна, - Евдокия Дмитриевна, супруга князя Дмитрия, прабабка твоя, при нашествии Орды, милостью Божией от врага укрылась!
-Князь Дмитрий Великим князем не был и его жене не зазорно было! А я Великий князь и стены столицы моей для врага неприступны!
Софья слушала спор матери с сыном, не вмешивалась, но была на стороне свекрови, что случалось не часто. Упрямство Ивана неожиданно разозлило ее. "Жизнью сына, Василия, рисковать решил!" - думала она. Об Иване Молодом, который наравне с отцом должен был стать на защиту родины, и не вспомнила, словно он не был таким же сыном князя, как ее собственный.
-Права Мария Ярославна! - встрял в разговор княжич Иван Молодой, уже жалея, что неосторожным словом разворошил тлеющие угли.- Что толку с того, коли в случае опасности будешь, ты батюшка еще и за мать с женою волноваться! А казну и правда лучше с княгинями подальше отправить!
Князь Иван глянул на сына, поостыл. Умел старший сын князя действовать на вспыльчивого князя-отца, успокаивающе.
-Я подумаю! - ответил князь и взялся за ложку, чтобы продолжить трапезу.
Больше в тот вечер за столом они не говорили.
Ночью Софья пришла к мужу в покои. Он ожидал этого визита. Хоть за столом жена не сказала ни слова, Иван понимал, что она свое мнение непременно выскажет ему наедине.
-Тоже думаешь, что княгине из Москвы бежать от ворога надо? - спросил он.
-Нет пути иного, Ваня! - Софья называла мужа так, только в минуты самые откровенные и знала, что ему это нравится. Он ненадолго превращался из грозного князя в простого человека, не чуждого простых житейских радостей.
-Не падет Москва! - отвечал Иван уверенно.
-Всяко быть может! Сколько раз горела, сколько из пепла возрождалась?
Это было правдой. За историю своего существования, Москва несчетное число раз подвергалась набегам и далеко не каждый удавалось отразить. Даже если не брал враг город, урон всегда был не малый. А уж коли защитники города не выдерживали натиска, то приходилось потом отстраивать все заново, восстанавливать из пепелища.
-Боишься? - вдруг ласково спросил Иван.
-Боюсь! - честно ответила Софья. - За детей боюсь! Не хочу, чтобы пришлось им бежать от врага, который по пятам гонится!
Иван молчал, думал. Уже не был так уверен, что не отпускать жену и мать из Москвы хорошая затея. Иван Молодой с ним останется, а на войне всякое быть может. Даже князья не могут знать не настигнет ли их шальная стрела. Как ни страшно было думать о возможности потерять любимого сына, но и оставлять княжество без законного наследника было нельзя.
-Хорошо! Коли нужда будет, поедешь с детьми на Белоозеро, в монастырь.
-Далече... - прошептала Софья, противореча сама себе, ведь пришла именно за этим.
-Если прятать тебя и детей, так надежно! Озеро там огромное! При опасности монахи на середину озера вывезут, там никто не достанет! Не зря же матушка княгиню Евдокию вспомнила!
Княгиня Евдокия, жена князя Дмитрия, в народе прозванного Донским, когда на Москву хан Тохтамыш напал, бежала из Москвы с детьми, одного из которого только родила. Сам князь в то время в Москве отсутствовал, а бояре, поверив слову хана не чинить разора, решили добровольно раскрыть перед ним ворота. Евдокии чудом удалось покинуть город и не зря. Татарский хан слово свое не сдержал. Пограбил и пожег Москву знатно, народу истребил много. За Евдокией же была погоня. Но она чудом добралась до Переяславля, когда ее почти уже настигли. На лодке вывезли Евдокию с детьми на середину Плещеева озера, а туман, верно посланный высшими силами, скрыл их от глаз преследователей.
У Софьи полегчало на сердце. Она прижалась к мужу, испытывая искреннюю благодарность за понимание и заботу. Иван погасил свечи, оставив гореть лишь одну, саму дальнюю, и супруги легли почивать.
Весна в том году была ранняя. Легкие морозы чередовались с бурными оттепелями с веселой капелью. На земле образовались проталины, по которым солнечными днями журчали веселые ручейки, а к ночи их сковывало льдом. Княгиня Софья, которой приближалось время рожать, могла только смотреть на улицу в окошко. С огромным ее животом уже не престало было на люди показываться. А она так любила зиму! До приезда на Русь и подумать не могла, что морозы могут быть настолько сильными, что едва высунув нос на улицу он замерзал настолько, что краснел и щипал; что сугробы, высотой в человеческий рост, могут лежать месяцами и не таять, а лишь прирастать с боков и сверху, становясь похожим на гору. А весна! Борьба стужи с теплом, в которой последняя неизменно побеждала, но все равно, глядя на эту борьбу сжималось сердце - а вдруг на сей раз победит стужа? Пение птиц по утрам, сначала робкое, а потом, с прибавлением тепла, все более уверенное, дарили душе ни с чем не сравнимое удовольствие. Софья любила наблюдать, как на деревьях и кустах, с каждым днем, все сильнее набухают почки, родня их с беременной бабой, так же почти незаметно, но верно, наливающейся соками для рождения новой жизни.
Софья услышала позади себя топот маленьких, крепких ножек, который не могла спутать ни с чем. Василий, сынок ненаглядный, спешил к ней. За ним, шелестя юбками, не отставали многочисленные няньки. Василий подошел к матери, поднял ручки требовательно, просясь к ней. Одна из нянек, видя, что княгиня потянулась к сыну, подхватила мальчика, посадила к матери на колени, ибо большой живот Софьи сильно мешал ей наклоняться.
-Василий, сыночек! - ласково прошептала Софья, уткнувшись носом в светлые волосики на голове ребенка.
В отличие от свекрови, она всегда называла сына: "Василий", не допуская вольностей в виде Васеньки, Васятки, Васюты или Васюши. "Будущего князя престало только полным именем величать!" - как-то высказала она одной боярыне, посмевшей назвать княжича Василия - Васёной. Боярыня глаза тогда на Софью выпучила, чуть не задохнулась от возмущения, но промолчала. Для всех, кроме Софьи, будущим князем был Иван Молодой и сей факт не подвергался сомнению.
По общему, негласному мнению, дети византийки, к тому же потерявшей земли собственных предков, наследниками князя Ивана быть недостойны, тем паче, что наследник-то у него уже есть! А тут, вдруг, княгиня с уверенностью заявляет, что ее сын князь будущий! Боярыня потом передавала слова Софьи всем, кто соглашался ее слушать. Передавала конечно шепотом, взяв слово со слушавшего, что тот ни единой душе! Да только кто эти клятвы помнит, когда появляется шанс огорошить собеседника своей осведомленностью о том, что творится в палатах княжеских?
Через два дня Василию исполнялся год от рождения, и Софья уже заказала молебны в честь его святого покровителя Гавриила, в честь которого он был наречен крещенским именем, но которым не именовался в мирской жизни. Первый, самый страшный для Софьи год жизни сына завершался. Две ее дочери, умерли на дожив до этой даты, и потому была она для княгини чем-то роковым. Две оставшиеся княжны, перешагнув этот рубеж, продолжали жить, хоть и болели часто, но ведь жили! Значит и Василию, который отличался от сестер крепким здоровьем, ничего больше не грозит.
Софья целовала и обнимала сына, а дитя в ее утробе отчаянно пиналось, словно ревновало к любимчику матери, не желало быть свидетелем этих ласк. Еще один сильный толчок и по ногам княгини потекло мокрое, теплое, липкое, предвестник наступающей боли, без которой родить дитя не было возможности.
-Кличте повитух! - велела Софья, изменившись в лице и подзывая няньку, чтобы забрала Василия.
Тот недовольно захныкал, но в этот раз мать не могла побыть с ним дольше. Повитухи, которые последний месяц жили в Кремле не отлучаясь, прибежали на зов быстро. Все уже было готово, чтобы принять очередного княжеского отпрыска и опытные женщины, без лишней суеты и шума, раздели княгиню, уложили на кровать, готовые к долгому дежурству у постели роженицы. Однако, на этот раз, Софья разрешилась на удивление легко и быстро. Всего несколько часов и еще один сын лежал на руках у улыбающейся матери. Теперь у Софьи было два наследника, а значит она переиграла первую жену Ивана, хоть соперничество с давно почившей, ни в чем перед Софьей не провинившийся женщиной, было княгине не к лицу.
Много сыновей - вот чем гордились женщины во все времена! В любой религии, в любом статусе, женщина, рожавшая мужу сыновей, была в почете. Ожидала этого почета и Софья. Полному ее счастью и возможности гордиться собой мешал Иван Молодой. Сколько бы еще не родила Софья сыновей, а первым наследником в глазах всего народа, а в первую очередь в глазах ее мужа, Великого князя Ивана, был он, а не сыновья Софьи.
Софья отринула возникшую в глубине сознания мысль, что испокон веков матери очищали дорогу для своих сыновей правдами и не правдами устраняя сыновей соперниц. Она суеверно перекрестилась, попросила у Господа прощения за столь греховные помыслы. Видевшие этот жест повитухи подумали, что Софья о здравии новорожденного молится и повторили ее жест.
-Здоровое дитя, матушка, не тревожься! - сказала одна из них, умиляясь тому, что и душа княгини сродни душе самой обычной бабы, для которой жизнь каждого ее ребенка бесценна.
Князь Иван, за рождение второго сына, щедро одарил монастыри, да на том забыл и о нем, как почти не вспоминал о первом, все свое время посвящая старшему, Ивану, да проблемам куда более серьезным нежели несмышленыши, растущие под сводами Кремля. Орда все таки двинулась на Русь и уже не было это тайной, бережно хранимой узким кругом лиц. Князь Иван созвал всех стать на защиту земли русской, а матери и жене велел готовиться в дорогу.
Дорогие подписчики! Если вам нравится канал, расскажите о нем друзьям и знакомым! Это поможет каналу развиваться и держаться на плаву!
Поддержать автора можно переводом на карты:
Сбербанк: 2202 2002 5401 8268
Тбанк: 2200 7001 1281 4008
Юмани карта: 2204120116170354 (без комиссии через мобильное приложение)