Продолжение "Записок" графа Михаила Дмитриевича Бутурлина
После почти двухчасового отдыха, дело возобновилось, но уже не так упорно (здесь Кулевчинское сражение). Вся турецкая армия, численность коей доходила, будто бы до 60 тысяч, пыталась пробить себе дорогу к Шумле, но отраженная окончательно со всех сторон, принуждена была отступить в горы, откуда спустилась утром по узкой дороге к лесу. Отступлению ее содействовал взрыв одного турецкого порохового ящика от меткости наших орудий, причинивший значительный урон в турецких рядах.
Предупреждаю, что в настоящем описании славной этой битвы недостает многого, я излагаю только то, что происходило перед моими глазами, в кругу ограниченной деятельности унтер-офицера, каковым я был тогда.
В желудке ничего не было у нас с раннего утра. Особенно голодными были наши нижние чины. Мы бросились обыскивать турецкий обоз, заграждавший узкую дорогу ведущую в Праводы. Поживы в обозе оказалось немного: съестного мы ничего не нашли, кроме какой-то пресной пастилы из изюма и ячменных лепешек, отвратительных во всякое другое время. Но случилось вот что.
Нашего эскадрона, унтер-офицер Степанов, шаря со мною в обозе, наткнулся на какой-то белый значок, вроде жалонерского, но большего размера, с зеленым полумесяцем на нем. Не зная, что делать со своей находкой, Степанов предложил ее мне вместо носового платка.
- Постой, братец, - сказала, я, - какой это носовой платок? Ты не брезгуй им: что-то он больно сбивается на турецкое знамя. Советую тебе показать эту штуку полковнику.
- К чему показывать ему? – возразил Степанов; - да хоть бы оно и было знамя, что же из этого? Не отбито же оно в бою, а найдено в обозе. Впрочем, пожалуй, отнесу я его полковнику; увидим, что скажет.
Отправился мой Степанов к полковнику Пашкову (Егор Иванович, здесь командир Павлоградского полка) и как только представил ему свой лоскут, полковник потащил того унтер-офицера к дивизионному или корпусному командиру, и Степанов, нежданно-негаданно, награжден был за нетрудный свой подвиг солдатским Георгием.
Вот как у меня по усам текло, а в рот не попало! Впрочем, мне так вообще не везло в жизни, что в моих руках лоскут этот лоскутом бы и остался.
Пехотинцы, гнавшись за турками в горах, сбрасывали в овраги на краю дороги все тяжести, преграждавшие путь, в том числе визирскую, венскую с иголочки карету, шумно покатившуюся в бездну.
Рассказывали также, что задорный некий полковой командир, подсмотрев покинутую и незамеченную, вероятно, до него турецкую пушку в стороне от поля битвы, ухитрился как-то протащить ее до корпусного нашего командира, рассчитывая на Георгиевский офицерский по статуту крест "за отбитое орудие"; но доблестный бывший вождь Сумского гусарского полка, герой 15 июля 1812 г., удержавший под Витебском с авангардным отрядом натиск наполеоновской армии граф Петр Петрович Пален не велся на подобные уловки и только пожал, вероятно, плечами.
Главнокомандующий (И. И. Дибич) отправил с донесением об одержанной победе к Государю Императору (Николай Павлович) адъютанта своего, ротмистра князя Петра Ивановича Трубецкого; он получил за это флигель-адъютантство и (кажется) полковничий чин.
Часть 3-й гусарской дивизии была в деле, хотя не знаю, в каком моменте дня и на каком пункте (разве на правом фланге?); но что она была в деле, знаю потому, что рассказывали, как Александрийский полк, спешившись, приступом взял турецкую с валом батарею, на которую первыми взобрались полковой командир и священник с крестом, и что пуля пробила насквозь обе щеки священнику, за что он получил офицерский Георгий 3-ей степени, с которым товарищи мои видели его в Адрианополе.
На следующий день, генерал Куприянов (Павел Яковлевич) с отдельным отрядом совершив фланговое движение через Балканские горы, напал боковым обходом у деревни Праводы на отступавшего в беспорядке визиря и окончательно рассеял всю его армию, часть которой, переправясь через реку Камчик, успела было укрепиться там за палисадники с окопами; но генерал Фролов (Петр Николаевич) бросился вплавь с одним из полков своей бригады и выбил турок из этих укреплений.
После этого поражения, они разбежались врозь, оставив все горные ущелья незанятыми. Числа взятых нами в плен не знаю.
Когда начало смеркаться, мы отступили к более открытой местности по направлению к Шумле и стали на биваках без разведения огней, чему препятствовал проливной дождь, шедший всю ночь, и без палаток, оставшихся при обозе. Пришлось мне по очереди объезжать аванпосты наши, с патрулем из 3-4 гусар, причем имелось приказание "стрелять на не откликавшихся": допускалась, вероятно, возможность вылазки Шумлянским гарнизоном.
Шел я со своим разъездом, "почти что зря" от глубокой темноты и наткнулся на нечто вроде ведета (здесь "цепь часовых со стороны неприятеля") на кургане, неудовлетворительно отозвавшегося на мой оклик; но опасаясь, при малочисленности команды своей, иметь дело с партией некрасовцев, не настаивал я на получении от ведета лозунга и пароля, а, заблагорассудил прекратить всякий с ним разговор и отступить.
На рассвете прибыл с командой в свой эскадрон, промокнув до последней нитки. К тому же прошли сутки, что мы ничего не ели, и голод не на шутку стал одолевать всех нас, но ни единого сухаря во всем эскадроне не было.
Вспомнив, что в Италии лакомятся улитками, коих было здесь множество, я предложил этот способ утолить желудок, и первый дал пример, бросив несколько улиток в костер, с трудом разведенный и, поджарив, стал есть, пересыпая их порохом вместо соли; подражателей почти не было. Блюдо, конечно, было невкусное; но все-таки немного получше, чем приняться за траву.
О моем не исследовании ночного загадочного ведета я, разумеется, умолчал.
Около полудня солнце, обогрело нас; мы возвратились к прежнему биваку и стали там настоящим лагерем. К вечеру подоспели фуры с провиантом, весь обоз, маркитантские повозки и прислуга наша с вьючными лошадьми.
За Кулевчинское дело я произведен был в корнеты. Для меня эполеты не были особенной наградой. Я тянул юнкерскую лямку слишком уже два года и ожидал производства обыкновенным порядком, по старшинству, и согласился бы, конечно, оставаться с унтер-офицерскими галунами еще несколько месяцев, лишь бы получить солдатский Георгий; но таковых поступило всего 5-6 в полк; они были розданы унтер-офицерам из рядовых.
Под Шумлой мы простояли в совершенном бездействии целых два месяца. При главной квартире учредился базар с русским и греческим ресторанами, с продажей военно-офицерских принадлежностей, сукна и проч., и мы ни в чем не нуждались.
Пока главная армия действовала за Дунаем и внутри Болгарии, отважный генерал Гейсмар с кавалерийским отрядом продолжал начатое им осенью 1828 году очищение турецких укреплений по левую сторону Дуная, в том числе, кажется, Рущука.
В начале настоящей кампании был переведен к нам подпоручиком, чин небывалый в кавалерии, из прусских гусар, Фюрстенберг фон Пакеш, откровенный и общительный, лихой офицер и товарищ, "ейн прехтлихер камрад", как он себя звал; румяный, как немецкая медхен, и ни слова не знавший по-русски, отчего случались с ним забавные приключения.
Стоя однажды в карауле и увидав подходившего к гауптвахте дежурного по караулам, он выскочил на платформу и, махая саблею, начал кричать: "хераус, гусарен, хераус" (т. е. вон).
В другой раз на ученье, не знавши, что скомандовать своему взводу при каком-то построении, он обратился к ехавшему во главе соседнего взвода Петру Парменовичу Шеншину с вопросом по-немецки, что ему командовать. "Шиворот на выворот", был ответ Шеншина, и немец наш передал в точности эту команду своему взводу, с прибавлением, как следовало, слова "марш".
Гомерический хохот разнесся по взводу. Казавшись молодым на лицо, Пакеш, как мы его сокращенно звали, участвовал в прусских наполеоновских войнах до 1812 года и хранил заветную с тех времен коротенькую трубочку, прозванную им "мамзель Роза". Потеряв ее на одном переходе, когда шел с нашим полком из Орловской губернии в Польшу при открытии кампании 1831 года, он поскакав обратно по дороге к Слониму, помнится, нашел неразлучную свою спутницу.
Во время лагерной стоянки под Шумлой умер начальник 3 гусарской дивизии, князь Мадатов. Тогда же умер горячкой Иркутского гусарского полка поручик Николай Богданович Хвощинский, правивший должность бригадного адъютанта при генерале нашем Сольдейне, предложившем мне вакантную его должность.
Я с готовностью принял его предложение в виду неприятных моих отношений с полковником Пашковым и удобства ежедневного стола у генерала. Хотя производство дел в бригадной канцелярии было самое ничтожное (оно ограничивалось передачей бумаг из дивизионной канцелярии в два полка, подведомственные бригаде), но при неопытности моей и грамматическом незнании русского языка я не сумел бы совладать с делом, если бы не нашел надёжного руководителя в лице писаря, по фамилии весьма уместной, Красноперова, за которого я слепо держался.
Итак, я временно сделался бригадным адъютантом. При генерале Сольдейне находился дворовый его жены, человек средних лет, Евсей, пользовавшийся, по-видимому, доверенностью своих господ и присвоивший себе право говорить, что хотел. Он был как нянька барину-генералу, звал его просто Христофором Фёдоровичем, а не "ваше превосходительство", и потешно было слышать, как они спорили между собою, причем Евсей не уступал никогда.
Однажды ночью генерал Сольдейн с постели закричал: "Евсей, Евсей; мне не спится". - Ну что же, - отвечал тот, не подымаясь с ложа в передней части палатки, - ночь лунная; пойдите, побегайте.
Услышав этот разговор из соседней моей палатки, я на другой день стать выговаривать Евсею, как мог он так отвечать генералу: "Помилуйте, ваше сиятельство, - сказал он: - ведь он мне надоел, не я же виноват, что у него бессонница".
К генералу Сольдейну хаживал обедать старик генерал Сулима (Николай Семенович), командир одной из пехотных дивизий нашего 2-го корпуса. Передавая нам то, что делалось в главном штабе, он говорил, что "личность графа П. П. Палена 1-го выступала впереди над прочими, наподобие появления в бальном зале красавицы, единогласно признаваемой "lа reine du bal" (королева бала), и парила рыцарскими и в то же время вельможными приемами и увлекательностью речи".
Только в конце июля мы предприняли знаменитый переход за Балканы. Шли мы единственной и узкой дорогой, по который шел в мае визирь на Праводы, и на второй день по выступлению из лагеря дошли до речки Камчика, за которой виднелись покинутые турками (при натиске на них вплавь бригады генерала Фролова) укрепления.
Во время одного перехода, пехотинцы из фланкёрской цепи или саперы наткнулись в лесной чаще на двух девочек, болгарок 14-15 лет, отставших, вероятно, от их семейств. Их тотчас же передали под охрану в корпусный штаб: но когда в первую минуту они представлены были нашему полковнику солдатами, то они сделались предметом общего любопытства, наиболее, как мне казалось, потому, что мы, как новые Робинзоны, не видели женского пола более двух месяцев.
Весь переход совершился в три-четыре дня с дневкой в горах. Спустившись в южные равнины Румелии, мы круто повернули к востоку и вечером того же дня овладели без боя приморским городком, где начальствовал какой-то паша. У него я купил на следующий день во время дневки за городом гнедого жеребца за 30 червонцев, сумма значительная в военное время, тогда как казаки продавали отбитых у турок лошадей по одному рублю серебром с турецким седлом, с высокой спинкой и мундштуком, впрочем, малого роста и дрянненьких.
Покупка моя оказалась незавидной; конь был мало что без азиатского огня, ленивый и не особенно силен; под конец кампании он пал по моей вине: заметив, что он не весел и плохо ест, я решился было пустить ему кровь; но не смог унять кровотечение, отчего бедный жеребец пал.
Не договорил я, что во время Балканского перехода образовалось у нас на ходу музыкальное трио под дирижёрством князя Сергея Григорьевича Голицына, известного под прозванием Фирса, переведённого в конную артиллерию из камер-юнкеров. У него был великолепный бас, и кроме того, он был приятный в обществе человек и забавный рассказчик.
Николай Иванович Бахметев, хотя неодаренный изящным голосом, пел первого тенора, а я второго. Эхо балканских скал и ущелий с удивлением повторяло не слышанные им дотоле звуки.
Часть армии повернула вдоль морского берега и овладела Бургасом и Созополем, а полк наш в составе "особенного отряда" пошёл "в экспедицию против городка Казан", среди Балканских гор, и я отпросился у генерала Сольдейна, участвовать с нашим полком в этой экспедиции.
Летучий наш отряд состоял из нашего полка, одной или двух сотен казаков, одного пехотного батальона и 4 горных орудий о двух колёсах и в одну лошадь; кроме этого раза я никогда таковых не видывал.
Весь день и часть ночи мы подымались на горы с привалом в сумерках, подвигаясь в глубочайшей тишине с болгарским проводником впереди; каждый всадник ехал отдельно, чтобы сабли не звучали от прикосновения, и запрещено было курить.
Дойдя около полуночи до одного селения, мы на рысях окружили его, и завязалась перестрелка, при которой был ранен один наш рядовой; но весь пост, составлявший турецкий авангард, был, помнится мне, захвачен. Тем же порядком, но с прибавкой аллюра, мы продолжали идти и на рассвете стали спускаться в долину, на противоположном скате которой стоял городок Казан.
В этот ночной поход я впервые видел, как утомленный пехотный солдат может уснуть на ходу, продолжая передвигать ноги, хотя шатаясь и отставая немного от своей команды.
Как только открылся наш пункт, два эскадрона были отряжены обойти город с обеих сторон; а наш эскадрон, оставаясь в центре при горных орудиях, подвигался вперед. Но как ни быстро и неожиданно совершилось нападение, турки успели ускользнуть и, взобравшись на противолежащее возвышение за городом, начали нас обстреливать.
Между нами было расстояние всего городка, и потому не только они не наносили никакого нам вреда, но и орудия наши столь же бесполезно действовали, по причине малого своего калибра. Заняв город, мы пробыли в нем только до вечера, а к ночи стали биваком вне его.
На следующее утро мы пошли обратно к югу тем же путём и, спустившись с гор, шли обыкновенными неутомительными переходами; но вскоре получено было приказание всей действующей армии "сосредоточиться к назначенному дню перед Адрианополем", вследствие чего мы пошли форсированными маршами день и ночь, с краткими привалами для варки каши людям и раздачи овса лошадям.
Так не вступил я снова в должность бригадного адъютанта и примкнул к полку. Доброго нашего Сольдейна я с тех пор более никогда не видал. Четвертый наш эскадрон, майора Гавришева, отстал от изнурения лошадей и, спешившись, прибыл к сборному пункту позднее остальных трех эскадронов.
В назначенный день вся армия при восходе солнца начала стягиваться, по роскошным равнинам и бесконечным виноградникам, к Андрианополю, второй столице Оттоманской империи. Предполагалось быть здесь генеральному сражению, и полки, дефилируя, начали занимать указанные им позиции.
Мимо нас прошел один из гусарских полков, со своим священником верхом во главе и со святыми дарами на груди. Обоз и все тяжести, также наши вьючные лошади и прислуга, отступили на далекое довольно расстояние. Минута была торжественнее чем под Кулевчей, где битва завязалась внезапно, здесь же было безмолвное ожидание чего-то неизвестного.
Сознаюсь, что, при виде этих приготовлений, овладело мною чувство крайнего беспокойства, чтобы не сказать трусости.
Сосредоточенная здесь вся армия не превышала, по соображению моему, 14 тысяч людей, хотя к ней подошли давно перед тем подкрепления из резервов. Это относится, впрочем, к одной кавалерии; прибыли ли кадровые подкрепления к пехоте, не знаю.
До полудня выехал из города начальствующий в нем паша к нашему главнокомандующему, и по окончании с ним переговоров Дибич отправился в Адрианополь с нашей и своей свитой, в том числе с директором дипломатической своей канцелярии г-ном Фонтоном (Антон Антонович). Часа через два нас известили, что "Адрианополь сдался без боя", а на следующий день был церемониальный вход в город русского войска, с благодарственным молебном в тамошней Греческой церкви.
К величайшему моему сожалению, я не мог находиться при своем эскадроне во время столь знаменательного вшествия за неимением на то полной парадной формы, т. е. ментика и доломана, как недавно произведенный в офицеры.
Главнокомандующий был сделан фельдмаршалом и получил графский титул с прибавлением к его фамилии 3абалканский.
Я убежден, что, невзирая на малочисленность армии, мы могли бы без боя овладеть Константинополем: до него было всего 3-4 перехода. Политические, вероятно, а не стратегические причины остановили нас. Мне кажется, что следовало взять Царьград, и тогда мы могли бы вести разговор, как хотели, с дипломатической и протестующей Европой, не готовой еще к войне с нами.
При нашем движении к Адрианополю, был странный случай, в медицинском отношении. Служивший по найму у нашего офицера Ломоносова (Александр Григорьевич) человек был в сильной местной лихорадке. Во время приступа под Визой, ему неудержимо захотелось кислого молока (признаваемого ядом в таких болезнях медицинскими авторитетами), и как русский человек, недоверчивый к врачебному запрету, он дополз на четвереньках (ходить от слабости не мог) в соседнюю болгарскую деревню и, знаками выпросив крынку кислого молока, осушил ее до дна; и с того дня, по его словам, как рукой сняло лихорадку.
Пусть медицина решит, как могло это случиться.
Следуя за полком издалека со своим хохлом Ильей Бабиченко и с вьючными лошадьми, я завернул, один, закусить и запить подкрепительным в маркитантскую палатку близ дороги, предполагая скоро нагнать своего человека, но засиделся более, чем следовало. Когда я снова пустился в путь, была уже ночь. Человек мой сбился, вероятно, с пути, и потому я его не нагнал.
Не зная сам дороги, я мчался вперед галопом почти все время. Когда я замечал, что лошадь уставала, то слезал и вел ее в поводу. Таким образом, прибыл я на следующий день, к полудню, в свой эскадрон уже под Адрианополем, проскакав, как полагаю, около 60 вёрст без отдыха, и не прошло часа, как конь мой повалился и околел.
Лошадь была казенная, и хотя старая, но эскадронный мой начальник майор Чихачевский "спасибо" мне не сказал. Это был второй случай загнания лошади (первый в Одессе с лошадью графа Воронцова).