Продолжение "Записок" графа Михаила Дмитриевича Бутурлина
Первая турецкая кампания 1828 года, не привела, как известно, ни к каким результатам. Одна часть гвардейского корпуса под личным предводительством Государя Императора (Николай Павлович) с трудом овладела Варной; для покорения ее призван был граф М. С. Воронцов.
Другая часть гвардии, под начальством великого князя Михаила Павловича штурмом взяла Браилов с непредвиденным будто бы уроном, как рассказывалось впоследствии, наших людей, взлетевших от взрыва мины, предназначенной туркам; достоверность этого обстоятельства утвердить не могу. Князь А. С. Меншиков взял Анапу с моря; но нашему 2-му корпусу, также и 3-му, не удалось сделать ничего значительного.
Определились тогда в действующую армию два француза противоположных партий. Один был маркиз де Ларошжаклен, сын или родственник известного во время первой республики вандейского вождя; он, помнится мне, состоял волонтером при императорском штабе.
Другое лицо, был полковники Дрювиль, старый наполеоновский воин; по падению французского императора он посвятил деятельность свою какой-то стране в южной Азии, а оттуда, перешел в Россию, принят был на службу полковничьим чином и состоял при нашем корпусном штабе.
Рассказывают, что, представляясь государю Николаю Павловичу, он отнесся к нему следующими словами: "Ношу я на теле своём следы 24-х ран, но на нем есть еще место получить столько же для службы вашего величества". И славная воинственная наружность была у этого высокого седого усача: настоящий рубака!
Под Силистрией он вздумал было сделать какую-то сумасбродную демонстрацию или атаку на передовые турецкие посты или шанцы с целым Фердинандовым полком: но командир оного полковник Купфер (Александр Иванович) заявил ему наотрез, что не даст своего полка для этой экспедиции, и имел, вероятно, право на то, потому что не слышно было, чтобы Купфер подпал под ответ за непослушание.
Отмечу кстати, что жена Купфера, переодетая мужчиною (так как женщин не допускалось в действующей армии), гостила у мужа своего в палатке и новою Амазонской участвовала верхом в преследовании Фердинандовым полком турок, сделавших вылазку из крепости.
Кроме нашего 2-го пехотного корпуса и 3-го корпуса был еще в составе армии резервный кавалерийский корпус из конно-егерей, командуемый, кажется, генералом Бороздиным. Корпус этот, или часть оного, действовал в глубине Болгарии, охраняя, вероятно, дорогу от Шумлы к Силистрии, в случае замысла неприятеля попытаться освободить обложенную нами крепость.
Пока мы стояли подле Силистрии, проходили мимо нас и обратно по сю сторону Дуная эти конно-егерские полки в ужасно изнурённом состоянии и в летней форме, в кителях, когда уже наступила холодная погода.
Какие войска оставались продолжать зимнюю блокаду Силистрии, не помню; полагаю, что часть нашего 2-го корпуса, между тем как другая часть (из пехоты) отряжена была, обложить другую дунайскую крепость Журжу и стать вокруг неё на зимние квартиры.
Полк наш пошел было на зиму в северную Валахию, к местечку Нитешты, на венгерской границе, куда и я отправился из Бухареста; но, явившись к эскадронному моему командиру Чихачевскому и узнав от него, что полк выступает снова и идет на зиму подле Журжу, я опять, отчасти по болезни своей, а отчасти и по нерадению к службе, отделился от полка и возвратился в Бухарест.
Сначала я стоял на наемной квартире с А. С. Раевским и Д. И. Шепелевым (мы составляли триумвират); но, видя, что нас настойчиво "требовали в полк по команде", мы все трое, сгорбившись и намалевав акварельной краской синяки под глазами, явились к дежурному штаб-офицеру полковнику Мясоедову выказать ему, в каком состоянии мы находились, и просить его ходатайства об отсрочке отправления.
Штука удалась; добродушный штаб-офицер испугался почти, глядя на нас и, должно быть, уведомил наше начальство о невозможности отъезда нашего из Бухареста, между тем как мы проводили вечера в кофейнях и ресторанах, где "гнули (Бог нас прости) от пятидесяти на сто". Мела не водилось на открытых молдавских банках. Стол был покрыт скатертью, а на нем возвышались заманчивые кучки золота и серебра. Записи не допускалось ни для банкомета, ни для понтирующих.
Разъезжая днем в открытой извозчичьей коляске по длинной улице, я наткнулся однажды на полковника Пашкова (Егор Иванович, здесь командир Павлоградского полка), также в коляске. Чувствуя, что за мной последует неминуемая погоня, я принялся толкать кучера в спину, чтобы он прибавил шагу; но, убедившись, что не ускользну от преследователя, выскочил из коляски, шмыгнул на двор ближнего дома и там спрятался в подвал, по колено в воде.
Не ошибся я: Пашков вбежал в тот дом, на квартиру конно-егерского штаб-офицера. Что произошло меж ними и был ли обыск в том доме, не знаю; но спустя около четверти часа незабвенный мне этот конно-егерский офицер подошел к месту заключения моего, закричав: "граф выходите"; значило, что он успел уже обо всем разведать и знал, где я спрятался.
Пригласив меня к себе высушиться, он указали на меня находившимся тут своим юнкерам, сказав: "Вот, господа, смотрите, что делается в прочих полках", и можно было действительно подивиться, до чего доходил мелочный милитаризм нашего полковника, вовсе не дурного в прочих отношениях человека.
После сего приключения невозможно было мне долее оставаться на своей квартире, и я отправился в офицерское отделение военного госпиталя. Уже до этой истории полковник оказывал мне при разных случаях свое неудовольствие; но после настоящего, отношения мои с ним сделались крайне натянутыми.
Госпиталь занимал квадратное здание одинаковой архитектуры с внутренним двором, в центре коего была церковь; все это имело вид обширного монастыря. В этой церкви некоторые из юнкеров нашего и Фердинандова полка, в том числе и я, встали однажды у клироса и пропели кое-как обедню, между тем как священник служил на молдавском (романешти) наречии, а дьякон на греческом.
Навряд ли кому придется присутствовать при подобного рода совершении литургии. В мое время в сельских храмах Молдавии звонили чуть-чуть не в единственный писклявый колокол, а затем били, большей частью, в железную доску, как у нас стучат ночные при амбарах сторожа, а то вперемежку и того и другого. Обычай этот остался, вероятно, со времени турецкого владычества в княжествах, когда христианам возбранялся колокольный звон.
В первое время госпитального пребывания со мною были те же товарищи, Раевский и Шепелев. Приходил иногда к нам Фердинандова полка юнкер Алексей Иванович Мясоедов, сосед по Калужскому уезду Раевским.
Зима приближалась к концу; почти все мои товарищи выписались и возвратились к своими местам; я один хворал прежней своей лихорадкой. Но зорко следил за мною полковник Пашков, и в один прекрасный вечер явился в госпиталь посланный им наш унтер-офицер Смородинов со всеми нужными разрешениями взять меня во что бы ни стало, и хотя в тот самый час меня трепал пароксизм, вывел меня, подсадил в телегу и привез в деревню Стоянешти, верстах в 10-ти от Бухареста.
Дело было ночное, и явка моя к полковнику состоялась на следующее утро. Встретил меня, разумеется, прием самый бурный. Пашков предложил мне оставить его полк (как будто бы Государь подарил ему Павлоградский полк) и хлопотать о переводе в другой. На это я ему отвечал, что полком и товарищами я доволен, и что, пусть будет, что будет, я не перейду в другой полк.
Тогда он, кажется, объявил мне (или может быть, слова его относятся к позднейшей сцене, при начатии Польской войны 1831 года), чтобы я не ожидал никаких наград во время предстоявших военных действий.
В этом селении мы встретили и провели Пасху 1829 года, при невеселых для меня условиях. Утешен был я только полученным из дому уведомлением, что любимая сестра моя графиня Елизавета вышла замуж за маркиза д’Екс.
Из Стоянешти мы выступили 1 или 2 мая, направляясь к Дунаю, во время проливного дождя, упорно преследовавшего нас во весь переход того дня, невзирая на что произведен был нам на походе смотр новым нашим корпусным командиром, доблестным графом Петром Петровичем Паленом 1-м, или чуть ли не самим новым главнокомандующим Дибичем.
Промокнув буквально до костей, мы добрались до покинутой своими жителями деревушки, где я с некоторыми товарищами с неимоверным трудом мог развести очень в отведенной нам мазанке. Переправа чрез Дунай всего корпуса по единственному мосту, наведенному наискось против Силистрии, потребовала три-четыре дня.
Тут, по случаю экстренного письменного дела в полковой канцелярии, Пашков, страдавший между прочим манией бюрократии, упек в помощь полковых писарей несколько человек из наших юнкеров. Не знаю, почему избегнул я этой участи.
Принят был для предстоящей кампании маркитантом при нашем полку Леон Капенштейн. Так как без билета чрез Дунайский мост не пропускали, то он неотлагательно приставал к полковым писарям, чтобы ему выправили полковой вид. Один из импровизированных писарей, унтер-офицер из вольноопределяющихся, Яков Судбинский, к коему более прочих приставал Леон, штукой скорее, чем ошибкой, назвал его в билете Капустиным вместо Капенштейна.
Как тот ни протестовал против подобного изменения, ничего не помогло: Капустиным он в официальных бумагах остался до злополучного конца своей деятельности в 1846 году.
Перед Силистрией мы стояли всего дня два. Осада этой крепости продолжалась частью (кажется) 3-го корпуса под начальством генерала Красовского (Афанасий Иванович), взявшего ее на капитуляцию в следующем июне; мы же пошли напрямик к крепости Шумле, через леса, где шедшая впереди саперная колонна топорами расчищала нам дорогу. Попадались нам редкие селения, покинутые жителями.
Помню, что под околицей такового я поднял с земли недавно, по-видимому, срезанный с корня куст цветущего шиповника (тамошний шиповник сбивается почти на розу). Того достаточно было, чтобы поэтическая фантазия моя разыгралась: "где мол, росли эти цветы, кем сорваны, зачем брошены под наши стопы? Ужели черноглазая болгарка, убегая в горы с подругами, намеренно бросила куст этот под ноги приближающихся братий во Христе, как символическое ознаменование победы над неверными?".
Шли мы форсированными маршами навстречу сильного, как носился слух, турецкого корпуса. После трёхдневного марша выступили мы в пространную равнину, кончающуюся справа (с запада) отдаленной, но видной Шумлой, а слева (с востока) подошвой Балканских гор. На последнем переходе оставлены были военный обоз, палатки, фуры, офицерские и юнкерские вьючные лошади и маркитантские повозки.
На следующий знаменитый для нас и без сомнения для всякого русского день 12 мая, во время утреннего водопоя нашего эскадрона, я подошёл к находившемуся вблизи полков Пашкову, который сам поил свою лошадь, и спросил его по-французски:
- Pouvons nous espérer de jouer un peu du sabre aujourd’hui? (можем ли мы надеяться, немного поиграть саблями сегодня?). Хотя был я с ним не в ладах, но не настолько же, чтобы не обмениваться при встрече парой слов. Едва успел он сказать, что "ничего еще о том неизвестно", как послышалась сильная аванпостная пальба по направлению спуска с Балканских гор, при деревне Кулевчи.
В лагере начали бить тревогу; мы побежали, держа лошадей в поводу, к своим коновязям, торопливо оседлали их и с командой "садись-марш" помчались на полных рысях с примкнувшей к нам конно-батареей капитана Порошина: трехверстное (приблизительно) расстояние до места начатой битвы, где имели мы стать на крайний левый фланг. За нами следовала пехота беглым шагом.
До прибытия к месту наших войск, дело завязалось между дежурным аванпостным отрядом, состоявшим из Иркутского гусарского полка, батальона Муромского пехотного полка, и, кажется, части 11-го и 12-го егерского полка (относительно последних утвердительно сказать не могу) и всей армией визиря, спускавшейся с Балканских высот.
Невзирая на свою малочисленность, отряд этот молодецки выдержал неравный бой до прибытия остальных войск; зато и был весь почти уничтожен.
Иркутский полк ходил по нескольку раз в атаку; того полка храбрый майор Линденер во главе своего лейб- эскадрона удерживал переход через мост и там пал со всем почти своим эскадроном.
Все это так быстро совершилось, что, когда мы подоспели, из Линденерова эскадрона оставалось, как говорили, 12 или 15 человек и около половины людей из прочих трех Иркутского полка эскадронов, а батальон Муромского полка лег на месте со своими офицерами, сохраняя каре, за исключением каких-нибудь 10 человек, прибежавших в лагерь с этим известием.
Правдоподобно, что новые эти Спартанцы были окружены со всех сторон турками. В этой схватке изрублен был упомянутый знакомый мой Демидов (разжалованный, как уже сказано, из юнкеров Елизаветградского полка в рядовые в Иркутский полк), гнавшийся, как утверждают, за турецким штандартом и объявивший при начале дела, что "он в тот день либо выслужится в офицеры, либо погибнет".
Елизаветградский гусарский полк находился в центре (думаю, что при пехоте) или на правом фланге, вероятно, ходил также в атаку (но в какой момент сражения, не знаю), потому что юнкер того полка Панин (младший брат Никиты Егоровича и княгини Софьи Егоровны Вяземской), под которым убита была лошадь, бросился в ряды вблизи находившегося пехотного полка и стал под ружьем, даже чуть ли ни ходил в штыки с тем полком, за что получил солдатский Георгиевский крест и офицерский чин.
Возвращаюсь к Павлоградцам нашим, скакавшим занять позиции на левом фланге.
Сильно забилось у меня сердце по приближении к месту, где суждено было мне впервые познакомиться вблизи с запахом пороха. Сознаюсь, что оробел; но, сотворив крестное знамение и приложившись к маленькой, висевшей на груди, иконе пресвятой Богородицы (кажется, Казанской), благословение матери в моем детстве, я получил какую-то сильную уверенность, что родительское благословение и молитвы вынесут меня невредным из предстоявшего дела.
Должен я также сознаться, что в последующих случаях я более чувствовал боязнь (хотя, конечно, того я не выказывал), чем в первом сражении, отчасти, может быть, потому, что иллюзии о возможности совершить какой-нибудь подвиг исчезли при ближайшем знакомстве на практике с ограниченной сферой деятельности взводного офицера.
В оправдание этого чувства боязни в сражениях ссылаюсь на знакомого мне впоследствии австрийского бригадного генерала, барона д’Аспре, раненого ветерана наполеоновских войн и не из робкого десятка человека: он утверждал, что "отличным войском можно считать, когда в нем наполовину только трусов".
Доскакав до назначенного нам места на левом фланге, мы развернулись сомкнутой колонной поэскадронно, за нами стал Фердинандов полк такой же колонной, а в тесном промежутке между обоими полками стала наша конная батарея.
Перед нами возвышался пригорок, на который турецкие наездники выезжали врассыпную из-за противоположенного ската, и каждый из них, сделав по выстрелу в нас из своих винтовок, в довольно близком уже расстоянии, скрывался снова за пригорок, вследствие чего надо было, чтобы совершить нашу атаку, выжидать, когда они соберутся на пригорке в более значительных массах.
Прошло так, полагаю, около четверти часа самой неприятной неподвижности. Мы представляли из себя мишень; пули начали все чаще и чаще свистать над нашими головами и сначала перелетали через нас до того безвредно, что я счел было "этот свист за полет невидимых мне птиц" и о том спросил неподалеку находившегося унтер-офицера Судбинского, который, засмеявшись, объяснил мне "в чем дело".
Забыл я сказать, что на скаку к позиции я поспорил с ним за то, что он не хотел уступить мне своего места штандарт-носителя, на что я имел более его права, так как с предыдущей осени получил звание фан-юнкера, иначе штандарт-юнкера.
Вдруг раздалось восклицание юнкера нашего эскадрона Андрея Семеновича Раевского, бывшего ассистентом у штандартного Судбинского, раненого пулей в левую руку выше локтя. Полковник Пашков, подъехав, велел ему осадить лошадь и отправиться на перевязочный пункт. За рану получил он солдатского Георгия, за сражение произведен был в корнеты, вскоре отправился для излечения раны в Россию и более не участвовал в кампании.
Столпилась, наконец, на бугорке значительная довольно толпа иррегулярной турецкой конницы; тогда орудия наши, подняв дула, дали по нескольку залпов картечью через наши головы. Это нас (или, по крайней мере, меня) немного огорошило. Затем послышалась ожидаемая давно команда "укороти поводья, с места марш-марш", и мы вихрем понеслись с пистолетами в руках и с висевшими на кисти той же руки саблями.
Мое унтер-офицерское место было на левом фланге эскадрона в 4-м взводе (во 2-ой шеренге), и так как пришлось мне скакать через кустарник, то шнурок, на котором висел кухенрейтеровский пистолет (задевая, вероятно, за концы сучьев), как-то перепутался с сабельным темляком и не давал мне свободно действовать, ни тем, ни другим. Если бы наскочил тогда на меня турок, он искрошил бы меня без всякого сопротивления.
Однако же удалось мне, кажется, выстрелить наобум; ибо турецкие наездники, не дождавшись натиска нашего, поскакали назад, хотя на немногих пунктах завязалась рукопашная схватка. Гусары наши преследовали турок, но не на большое расстояние, коля их пиками.
Ефрейтор нашего эскадрона Пирогов ловко приноровился сбрасывать с седла настигнутых им турок тупым концом своей пики, и на спрос ротмистра Чихачевского, зачем он этим только довольствуется, а не прикалывает их, отвечал: "Ваше высокоблагородие, на такую работу найдутся охотники и без меня".
Поле перед нами (то есть всего левого фланга) было очищено.
Между тем пехота, составлявшая центр, ходила несколько раз в штыки на регулярную турецкую пехоту, вчетверо сильнейшую нашей и оказавшую довольно упорное сопротивление, так что урон в 11 и 12 егерских полка х (покрывших себя славою, как в этой, так и в последующей Польской кампании), более прочих сражавшихся, был весьма значительным.
Не менее успешно действовала остальная часть пехоты, но с меньшим уроном. Что делалось между тем на нашем правом фланге, совершенно ускользнуло из памяти моей; но смутно припоминаю, что 3-я гусарская дивизия генерала князя Мадатова, участвовала также в Кулевчинской битве, отдельно должно быть от прочих войск 8-го пехотного корпуса. Заключаю из того, что гусарская эта дивизия действовала в составе прочих войск на правом фланге.
Турецкие войска видимо начали подаваться назад по всей линии. Протрубили у нас отступление, и бой прекратился на время. Было около полудня. Скомандовано было "охотники вперёд", подбирать убитых и раневых. Выскочил и я в числе прочих, и не прошло много времени, как я возвратился, таща с трудом на себе большого роста солдата; ранен ли он только был, или убит, не помню, но кровью своею он обрызгал унтер-офицерский мой панталёр из чего товарищи мои заключили было, что я ранен.