В повседневных заботах Ольга немного успокоилась. Визит Степки со списками, перестал ее выбивать из колеи. Тем более после этого он еще не раз побывал в Выселках, но только рыскал по дворам, разыскивал, нет ли в деревне чужих людей, которые вполне могли оказаться партизанами и скрываться среди стариков до поры до времени.
Однажды он заговорил с ней.
- Ты что на меня зверем глядишь. Осуждаешь. А за что мне власть то советскую любить было. Дед мой и отец, как проклятые работали на земле. Каждый клочок ее был потом полит. И деньги им с неба не сыпались. А другие дома сидели, да зуб точили, что у деда и скотина во дворе стоит, и лошади, и в поле все растет. А им лучше было завидовать да ничего не делать.
А как революция случилась, беднота к власти пришла. У деда всю скотину со двора свели, в кулаки его записали, зерно из амбаров выгребли. Те кто сидел на печи, новую власть взялись устанавливать. Из дома выгнали. Бедноте отдали, голытьбе, что милостинки ходили по деревням собирать. Деда из деревни выселили, так и сгинул он неизвестно где. Отец еще парнишкой был, пожалели его с матерью, бабкой моей, даже избенку-развалюху дали вместо дома, что отобрали. Как же, власть людей не обижает, только на правильный путь ставит.
Степка еще долго говорил, а Ольга стояла опустив голову и молча слушала. Слова против не сказала. Только когда он заговорил, что немцы обещали вернуть то, что у них отняли, она подняла голову, не выдержала.
- А люди то в чем виноваты. Их за что убивать, угонять в Германию, как скотину безмолвную.
У Степки желваки заходили. Вот баба, не боится против говорить. А ведь он только слово скажи и она, как и другие, в Германию отправится.
Но злости на Ольгу не было. Запала черноглазая красавица ему в душу. Но он понимал, что нахрапом такую не возьмешь, да и не хотелось ему так, насильно. Хотел, чтоб сама она к нему потянулась, не смотрела зверем на него.
И не смущало Степку, что дома жена у него, ребятишек двое. Но безмолвная женщина опостылела Степке. Сидела дома как клушка, а ему хотелось, чтоб вот такая была, чтоб даже под страхом смерти могла с осуждением посмотреть на него. Зыркнуть так, что холодок по спине. Видно правду в деревне говорят, что Серафима колдунья, да и дочка такая же.
Ничего он не ответил Ольге, уселся в свой тарантас и умчался. Он и сам не понимал, отчего немцы такие жестокие. Не разбираются, кто прав, кто виноват. Всех под одну гребенку гребут. В тот раз, когда людей угоняли, Степка даже растерялся. Рука не поднималась толкать малолеток ружьем в спину. Но животный страх обуял его. Если не он, то на его место другой встанет, а его туда, в кузов. И ведь неизвестно, куда их повезут. Может и не в Германию, а в овраг свалят. Степка даже доволен был, что новые хозяева не доверяют им конвоировать несчастных.
Прошло еще два дня. Утром Степка, как оглашенный примчался на своем тарантасе. Осадил лошадь сразу у дома, где Ольга с матерью жили. Залетел в избу.
- Бабка, девчонка у меня младшенькая животом мается. Кричит, спасу нет. С вечера занемогла. Думали пройдет, мало ли у маленьких бывает, а сегодня только хуже. Баба глупая, ревет над ней, а сделать ничего не может. Собирайся скорее.
Серафима засуетилась. И ребенчишка то жалко да и за себя страшно. А ну как не поможет, прихлопнет Степка ее как муху и не поморщится. Полезла на подловку. Среди разных трав выбрала те, что ей могли понадобиться. Спустилась, оглянулась на притихших Настену с Олюшкой, села в тарантас рядом со Степкой.
Степка гнал лошадь, нахлестывая ее плеткой по бокам. Бедное животное и так неслось во всю прыть, только телега подскакивала. Промчались по деревенской улице, поднимая за собой облако пыли.
В зыбке лежал ребенок. У него уж и сил реветь не было. Только корчился от боли. Серафима глянула, девчонка. Годошная, наверное или чуть меньше. Мать склонилась возле нее и качала зыбку. Видно уж сил не было носить ее на руках. Рядом с ней, прижавшись, сидел мальчонка лет пяти.
Серафима взяла малышку на руки, положила на кровать. Животик, как мячик надутый.
- Когда на двор до ветру последний раз ходила, спросила она.
- Так, вчерась, - немного замявшись ответила мать.
Серафима только головой покачала. Что же ты, бабонька, врешь то. Видно так мужика своего боишься, сказать правду не хочешь, что не углядела. Степка тут же, в избе сидел и посматривал, что Серафима с дитем его делает. А той и самой страшно стало. Раз жена его так боится, то уж ее то он точно не пощадит, если что не так пойдет. Только слава Богу, сразу ей понятно стало отчего ребенок мучается. На двор который день сходить не может, брюшишко то вон, как барабан стало, расперло. Ну это уж не так страшно. Справится она с этой бедой.
Руки привычно делали то, что надо делать. А Серафима все дивилась. У бабы второе уж дитя растет, а она не знает, как ходить за ним..
Мыло да умелые руки Серафимы сделали свое дело. Степка аж выругался и вышел из избы, чтоб не видеть этого непотребства. Только тогда Серафима спросила женщину.
- Как же ты допустила это. Сразу надо было мыльце вставить, а не ждать, когда там все спечется.
Женщина подняла заплаканные глаза на Серафиму.
- Боюсь я его. Злой он стал. И раньше то не больно ласков был, А теперь совсем озверел. И немцев боится, и своих деревенских. Вот и вымещает злобу на мне. Оплошала я с дочкой то, проглядела. Да и не было такого у нее не разу. А старшенький то рос, так бабка, его мать, с нами жила. Она то все дела знала. Летось Бог ее прибрал.
Серафима помогла обиходить малышку, одели на нее все чистое, в зыбку положили да рожок с молоком дали. Уставшая малышка даже молоко не допила, глаза ее осоловели и она уснула, даже укачивать не пришлось.
Серафима оставила травы, что с собой привезла, рассказала, когда какую пить. Она уже собралась уходить, как в избу вернулся Степка. Посмотрел на спящую дочку и улыбнулся такой улыбкой, что Серафима подумала, как в одном человеке может и зверь помещаться и человек с такой нежной улыбкой.
- Погоди, бабка, - окликнул он Серафиму. Пошел на кухню отделенную занавеской, по копошился там и вынес каравай хлеба и маленькую котомочку муки. От хлеба шел такой дух, что у Серафимы голова закружилась. Она уж и не помнила, когда настоящий хлеб ела. Поклонилась Степке, за такое не срамно ей было поклониться даже Степке. поблагодарила за щедрое вознаграждение, откланялась и довольная собой пошла домой.
Каравай за пазуху спрятала, шалью прикрыла, через плечо котомка, с какими раньше нищие по деревням ходили. Там мука в котомочке. Ноги сами несли ее домой. Хотелось накормить своих любимых хлебушком.
Хоть и торопилась, а приметила, что немцев что то в деревне много. Возле управы и машины стоят, и мотоциклы. Чего это они сюда понаехали. Не доходя до них, свернула она в проулок, прошла задами. Незачем лишний раз им глаза мозолить.
По полю напрямик по тропиночке домой побежала. Олюшка ее уж вся испереживалась. Что то матери долго нет. Уж не случилась ли беда какая. А та пришла домой сияющая. Выложила на стол каравай хлеба., достала муку из котомки.
У Ольги аж глаза на лоб от удивления полезли. Откуда у нее такое богатство. Ладно бы еще каравай с травой, а он настоящий, с трещинкой по верху, мукой присыпанный. А дух то от него идет. Нагнулась, понюхала.
- Вот супостат Степка за работу заплатил.
Довольная Серафима вымыла руки у рукомойника, потом взяла каравай, отломила горбушку и разделила пополам. Одну половинку протянула дочери, вторую оставила себе. Нстенке тоже кусочек отломила.
- Ну сегодня можно и поцарствовать.
Женщины пили напаренный смородный лист и прикусывали хлебом. Им казалось, что лучшего угощения они в жизни не ели.
- Ох, Олюшка. Хоть они и хлеб едят, а баба у Степки неяглая какая то. Да и дома у них не прибрано.
Серафима принялась рассказывать, что было в доме у полицая, как он одарил ее хлебом, потом как прятала она этот хлеб, когда шла по улице. Потом замолчала. Вспомнила про немцев. И продолжила свой рассказ.
- Ох, Олюшка. Немчуры то в деревне. Чего это их черти сюда принесли. Я через проулок скорей задами прошла. Лишний раз встречаться ни к чему.
Известие о том, что в деревне полно немцев, совсем не обрадовало Ольгу. Стало тревожно на душе. Зря они сюда не приезжают. Это по первости они сюда часто наведывались. Потом деревню разграбили, зерно с полей увезли, потом картошку. Пока картошку копали, так и паслись тут. Даже полицаям не доверяли охранять, боялись, чтоб люди нисколько не попользовались колхозным добром.
А сейчас что взять здесь. Поля травой заросли. Только что разве у людей опять все подчистую выгрести. Так ведь рано еще. Нет, тут что то другое, думала Ольга. И чем больше она думала, тем мрачнее становилось ее лицо. И, пожалуй, впервые ей захотелось, чтоб приехал Степка. Уж у него то она бы попыталась выведать, что их ждет.