За окном медленно догорал октябрьский вечер. Светлана в последний раз окинула взглядом праздничный стол: всё было именно так, как она любила — уютно, по-домашнему. Салфетки с витиеватым узором, которые она специально купила для таких случаев. Любимый бабушкин салатник, переливающийся в свете настольной лампы. Маленькие свечи в простых, но изящных подсвечниках.
Сорок пять — не круглая дата, но почему-то именно сегодня ей хотелось собрать самых близких. Тех, кто действительно радуется твоему счастью, а не считает количество морщинок, появившихся за год. Светлана мельком глянула в зеркало: у глаз действительно появились новые лучики, но разве в этом дело?
— Лен, помоги салат переложить, — позвала она сестру, которая уже час крутилась рядом, пытаясь быть полезной.
Лена, младшая на пять лет, но иногда кажущаяся старшей по своей житейской мудрости, тут же подскочила:
— Давай! Ой, Свет, я тебе забыла сказать — звонила маме утром, она просила передать, что задержится на полчасика. Внучку из садика забирает.
Светлана кивнула, чувствуя, как предательски дрогнуло что-то внутри. Мама придёт. А вот Галина Ивановна... С кухни донёсся голос мужа — Алексей в третий раз за вечер проверял телефон.
— Может, позвонишь ей сам? — не выдержала Светлана, хотя обещала себе не поднимать эту тему.
Муж виновато отвел глаза:
— Свет, ты же знаешь маму... Она если что решила...
Конечно, она знала свекровь. Уже пятнадцать лет как знала. Пятнадцать лет попыток угодить, понравиться, стать если не дочерью, то хотя бы не чужим человеком. Пятнадцать лет вежливых улыбок и холодных "спасибо" в ответ на любые старания.
Звонок в дверь прервал её мысли. Гости начали собираться — подруги, коллеги, родные. Объятия, смех, звон бокалов. Светлана старалась улыбаться, и у неё даже получалось. В конце концов, разве не об этом она мечтала? Собрать за одним столом людей, которые по-настоящему рады быть здесь.
Вечер катился своим чередом. Произносились тосты, делились новостями, вспоминали смешные истории. Лена, как всегда, заразительно хохотала над шутками зятя. Мама украдкой вытирала слезы, когда внучка, десятилетняя Машенька, читала стихи собственного сочинения. Было тепло и хорошо — почти как в детстве, когда мир казался простым и понятным.
Телефон молчал.
Уже перед самым десертом Алексей снова взглянул на экран и тяжело вздохнул. Светлана поставила чашку с чаем — на блюдце звякнула ложечка.
— Мама не поздравила? — голос прозвучал ровно, но где-то внутри шевельнулась застарелая боль.
— Нет, — коротко ответил муж, и в этом "нет" было столько всего: и вина, и злость, и бессилие что-то изменить.
Лена, сидевшая рядом, не сдержалась:
— Может, забыла? У всех бывает...
Светлана медленно покачала головой. В горле стоял комок, но голос не дрожал:
— Нет, Леночка. Просто считает, что я этого не достойна.
Повисла тишина — неловкая, вязкая. Но вдруг Светлана почувствовала что-то новое: не обиду, не горечь, а странное облегчение. Словно отпустила тяжёлую сумку, которую тащила много лет. Может быть, пришло время перестать пытаться? Перестать доказывать, что достойна любви женщине, которая не хочет этого видеть?
Она подняла глаза и встретилась взглядом с мамой. В её глазах читалось понимание и та безусловная любовь, которой всегда так не хватало от Галины Ивановны. И впервые за весь вечер Светлана улыбнулась по-настоящему.
После того дня рождения что-то надломилось внутри. Светлана и сама не поняла, как это случилось — просто утром, заваривая кофе, поймала себя на мысли: "А зачем?" Зачем каждый божий день звонить женщине, которая за пятнадцать лет так и не захотела её принять?
Телефон лежал на кухонном столе. Тот самый, с которого она столько раз набирала номер свекрови. "Галина Ивановна, с праздником", "Галина Ивановна, как ваше здоровье?", "Галина Ивановна, может, зайдёте на чай?" Вежливые ответы, сухое "спасибо" и это вечное ощущение, будто ты навязываешься.
Алёша спустился на кухню заспанный, взъерошенный:
— Ты чего не спишь? Полседьмого...
— Кофе будешь?
Он кивнул, плюхнулся на стул. Светлана достала вторую чашку, помолчала немного и вдруг сказала:
— Знаешь, я решила больше не звонить твоей маме.
Чашка замерла на полпути к столу. Алексей уставился на жену так, словно она сообщила, что собирается покорить Эверест.
— В смысле — не звонить?
— В прямом. Я устала, Лёш. — Она отвернулась к окну, за которым моросил унылый осенний дождь. — Пятнадцать лет одно и то же. Звонки, поздравления, приглашения... А в ответ — ничего. Ни капли тепла. Как об стенку горох.
Муж потёр лицо ладонями — жест, который появлялся у него всегда, когда разговор заходил о матери.
— Света...
— Не надо, — она качнула головой. — Я не прошу тебя выбирать между мной и мамой. Просто... я больше не хочу быть той, кто вечно пытается угодить.
Он промолчал. Может, потому что крыть было нечем.
Дни потянулись своим чередом. Светлана не звонила свекрови, не писала сообщений, не заходила в гости. Ждала, что внутри заворочается чувство вины — но его не было. Только странное облегчение, будто наконец-то сняла неудобные туфли после долгого дня.
Машка, конечно, ничего не понимала. В свои десять лет спрашивала иногда: "А почему мы к бабе Гале не ходим?" Светлана только плечами пожимала: "Устали немножко друг от друга". Как объяснить ребёнку всю эту взрослую муть с обидами, претензиями, недосказанностью?
А потом позвонила свекровь. Алексей как раз возился с ноутбуком в гостиной — Светлана из кухни слышала:
— Алло? Что случилось, мам?
Голос Галины Ивановны, чуть искажённый телефоном, но всё такой же властный:
— Ничего не случилось. Просто ты совсем пропал. Уже месяц ни слуху ни духу.
Светлана замерла с тарелкой в руках. Через стену не было видно лица мужа, но она точно знала, что сейчас он морщится, как от зубной боли.
— Я не пропадал, мам. Просто... — он запнулся, подбирая слова. — Раньше ты всегда звонила, чтобы спросить про Свету. А теперь — нет. Я понял, что тебе неинтересна наша семья.
В трубке повисла такая тишина, что, казалось, слышно было, как тикают часы на стене кухни.
— Что за ерунду ты говоришь? — голос свекрови дрогнул. — Как может быть неинтересна? Ты же мой сын!
— Да, мам. Сын. Но у меня есть своя семья. И либо ты принимаешь это, либо... — он не договорил.
Светлана прислонилась к стене, прикрыла глаза. Сердце колотилось как бешеное — не от страха, нет. От гордости за мужа. За то, что нашёл в себе силы сказать то, что должен был сказать давным-давно.
Когда в трубке раздались короткие гудки, она вошла в комнату. Алексей сидел, уставившись в одну точку.
— Ты как? — тихо спросила Светлана.
Он поднял глаза:
— Знаешь... легко. Первый раз в жизни по-настоящему легко.
И она поняла — правда легко. Обоим. Потому что иногда нужно просто перестать пытаться полюбить того, кто этого не хочет.
Суббота выдалась суматошная. Светлана с утра затеяла уборку — то ли весна в голову ударила, то ли просто хотелось чем-то руки занять. Машка убежала к подружке, Алексей возился с машиной во дворе. По радио крутили старые песни, и она подпевала, протирая книжные полки:
"А я иду, шагаю по Москве..."
Звонок в дверь застал её со стопкой книг в руках. "Странно, — подумала Светлана. — Машка ключи брала, а Лёша во дворе..." Но открыла — и замерла на пороге.
Галина Ивановна стояла, поджав губы, в своём неизменном сером пальто и с той самой сумочкой, которую Светлана когда-то подарила ей на юбилей. Сердце ёкнуло, но уже не так, как раньше — без паники, без желания угодить. Просто открыла дверь шире:
— Проходите.
Свекровь шагнула в квартиру, цокая каблуками по паркету. Остановилась посреди гостиной, оглядываясь так, будто впервые здесь была.
— Ну и что это за демонстрация? — с порога начала она, поправляя и без того идеальную причёску. — Может, объяснишь, что происходит?
Светлана молча составила книги на полку. В тишине было слышно, как где-то внизу Алексей негромко переговаривается с соседом. Обычный субботний день. Только вот свекровь в их доме — совсем не обычно.
— А что происходит, Галина Ивановна? — спросила она наконец, поворачиваясь к гостье.
— Не прикидывайся! — В голосе свекрови прорезались визгливые нотки. — Сына настроила против матери? Добилась своего? Он теперь даже трубку не берёт!
— Неправда, — тихо сказала Светлана. — Он берёт трубку. Просто перестал оправдываться.
Хлопнула входная дверь — Алексей. Встал в проёме, вытирая руки тряпкой, и как-то разом подобрался:
— Мама? Что ты здесь делаешь?
— Что я здесь делаю? — Галина Ивановна всплеснула руками. — В собственном доме спрашиваешь, что я делаю?
— Это не твой дом, мам. — Он шагнул к жене, встал рядом. — Это наш дом. Мой и Светы.
Свекровь словно споткнулась на полуслове. Замерла, глядя на сына растерянно, почти испуганно.
— Вы что, сговорились? — она перевела взгляд с одного на другого. — Алёша, опомнись! Это всё она...
— Хватит. — Алексей положил руку Светлане на плечо. — Мама, я люблю тебя. Правда. Но я больше не позволю тебе обижать Свету. Либо ты принимаешь нас обеих, либо... лучше уходи.
Светлана почувствовала, как дрожит его рука. Ему было тяжело — конечно, тяжело. Попробуй скажи такое матери, которая привыкла, что её слово — закон. Но он сказал.
В комнате повисла звенящая тишина. Только радио на кухне всё ещё бормотало что-то весёлое, неуместное.
— Вот значит как? — Галина Ивановна поджала губы, но в голосе впервые за все эти годы мелькнуло что-то похожее на неуверенность. — Значит, мать побоку?
— Нет, мама. — Алексей покачал головой. — Не побоку. Просто... ты должна уважать мой выбор. Свету. Нашу семью. Без этого никак.
Свекровь помолчала, разглядывая их — таких неожиданно спокойных, уверенных. Потом медленно опустилась в кресло, словно ноги не держали.
— А если... — начала она и осеклась. — А если я не умею?
Это прозвучало так растерянно, так по-детски, что Светлана невольно шагнула вперёд:
— Научитесь. Если захотите.
Галина Ивановна вскинула голову — гордая, неприступная. Но что-то в её лице неуловимо изменилось. Будто треснула маска, которую она носила столько лет.
— Мне нужно подумать, — сказала она наконец, поднимаясь. И уже в дверях обернулась: — Алёша... позвони вечером, ладно?
Когда за ней закрылась дверь, Светлана прижалась к мужу, чувствуя, как колотится его сердце.
— Ты молодец, — прошептала она.
— Мы молодцы, — поправил он. — Знаешь... я только сейчас понял: иногда нужно не мирить людей, а просто научить их уважать друг друга.
Прошла неделя. Самая обычная — с работой, домашними делами, Машкиными уроками. Алексей звонил матери каждый вечер, как обещал. Разговоры выходили короткие, неловкие, но он звонил. А Светлана не спрашивала, о чём они говорят. Незачем.
В пятницу она задержалась на работе — отчёт никак не сходился. За окном моросил дождь, на столе остывал чай, а цифры всё плясали перед глазами. Домой не хотелось — там пустая квартира, Машка с Лёшей уехали к её маме.
Телефон зазвонил неожиданно, в пустом офисе звук показался особенно громким. Светлана мельком глянула на экран и замерла: "Галина Ивановна".
Палец завис над зелёной кнопкой. Сердце отчего-то заколотилось быстро-быстро, как в юности перед экзаменом. Несколько секунд она просто смотрела на экран, а потом всё-таки ответила:
— Алло?
В трубке повисло молчание — такое густое, что, казалось, его можно потрогать рукой. Где-то на том конце было слышно тиканье часов — тех самых, с кукушкой, которые Алексей помнил с детства.
— Светлана? — голос свекрови звучал как-то странно. Не властно, не холодно, как обычно. Скорее... неуверенно? — Ты... занята?
— Нет, — она откинулась на спинку стула, глядя в темнеющее окно. — Уже собиралась домой.
Снова молчание. Потом тихий вздох и наконец:
— С днём рождения. С опозданием.
Светлана прикрыла глаза. Внутри что-то дрогнуло, но не больно, как раньше, а просто... по-другому.
— Спасибо.
— Я... — Галина Ивановна запнулась, и в этой заминке было больше человечности, чем во всех их разговорах за пятнадцать лет. — Я не очень умею... это всё.
— Что — это?
— Ну... — она явно подбирала слова. — Быть... быть не главной. Делить сына с кем-то. Я привыкла, что он только мой, понимаешь?
Светлана молчала, боясь спугнуть этот момент неожиданной откровенности.
— Алёша сказал... — свекровь помолчала. — Сказал, что я могу потерять их обоих. И внучку. Я не хочу, Света.
В этом "Света" — первом за все годы — было столько всего. Страх одиночества. Попытка что-то изменить. Может быть, даже намёк на раскаяние.
— Я тоже не хочу, — тихо ответила Светлана. — Машка скучает по вам. И Лёша...
— Знаю, — торопливо перебила Галина Ивановна. — Я... я подумала... может, в воскресенье придёте? Я пирог испеку. Тот, с яблоками, который Маше нравится.
Светлана улыбнулась, глядя на своё отражение в тёмном окне. Сколько лет она мечтала услышать такое приглашение? А сейчас оно прозвучало так просто, так... по-человечески.
— Хорошо. Придём.
— Вот и... хорошо, — неловко отозвалась свекровь. — Тогда... до воскресенья?
— До воскресенья, Галина Ивановна.
Уже нажав отбой, Светлана ещё долго сидела в пустом офисе. За окном по-прежнему моросил дождь, остывший чай так и стоял нетронутым, а цифры в отчёте всё ещё не сходились. Но ничего это уже не имело значения.
Она достала телефон, набрала сообщение мужу: "Представляешь, твоя мама только что поздравила меня с днём рождения".
Ответ пришёл почти мгновенно: "Я же говорил — она старается".
Светлана улыбнулась. Она не ждала чудес. Не надеялась, что годы обид и недопонимания исчезнут в один момент. Но, может быть... может быть, они наконец-то нашли ту точку, с которой можно начать всё заново?
Она выключила компьютер, накинула плащ и вышла под моросящий дождь. Впереди было воскресенье. И яблочный пирог. И, может быть, начало чего-то нового — пусть неидеального, зато настоящего.