Через полгода такой жизни Марина перестала узнавать себя в зеркале. Вместо круглолицей, пусть и не красавицы, но вполне приятной молодой особы с вечной насмешкой в зелёных близоруких глазах, она превратилась в худющую кикимору с остро, как у Буратино торчащим носом. Хорошо, хоть глаза сохраняли ещё живой блеск.
Высиживать часы в Наркомнаце за абсолютно бессмысленной работой становилось всё тяжелей. Господи, да кому нужна вся эта писанина? Просто издевательство над текстом. Ну разве для этого людей учат читать и писать?
Грубые, словно топором рубленые сводки продвижения красной армии, где без эмоций и оценок требовалось перечислять победы и молчать о потерях. То, что они потеряли они пока и сами не понимают. Коммунизм – да ну! Всеобще равенство? Как бы не так. Нет, у неё не имелось ни единой иллюзии на сей счёт. Как возможно равенство, если все такие разные? Разве умный ровня дураку?
Притаившись за горой бумаг, Марина с деловым видом пишет свои собственные сводки, свою правду.
Кто уцелел – умрёт, кто мёртв – воспрянет.
И все потомки, вспомнив старину:
– Где были вы? – вопрос как громом грянет,
Ответ, как громом грянет: – На Дону!
– Что делали? – Да, принимали муки,
Потом устали и легли на сон.
И в словаре задумчивые внуки
За словом: долг напишут слово: Дон.
Как-то её позвали читать стихи перед молодыми красноармейцами, и она прочла им эти строки из «Лебединого стана», подразумевающие и восхваляющие их супротивников. Она вышла на сцену в длинном васильковом платье, перешитом Лилей, обутая в валенки, с короткой стрижкой кольцом. И читала, бросая слова в зал.
Многие бойцы утирали слёзы. Слова касались их душ, они верили, что написано именно о них.
– Где лебеди? – А лебеди ушли
– А вороны? – А вoроны остались
– Куда ушли? – Куда и журавли.
Зачем ушли? – Чтоб крылья не достались.
– А папа где? – Спи, спи, за нами Сон,
Сон на степном коне сейчас приедет
– Куда возьмет? – На лебединый Дон.
Там у меня – ты знаешь – белый лебедь…
А за её спиной плакат. Там боец с красным знаменем в руках попирает ногой белого офицера. На дальнем плане дымящие в голубое небо трубы заводов, меж ними узоры железных дорог и лозунг: «Донецкий уголь должен быть наш!»
Вечером, накормив и уложив детей Марина долго не спит, смотрит в темноту, курит.
С харчами всё трудней. Паёк в Наркомнаце всё меньше. Обегав полгорода, удалось раздобыть лишь немного каши и супа на Пречистенке. А на рынке сегодня случилась драка из-за картошки - убили девочку двенадцати лет. Поворачивая в голове ситуацию так и эдак, Марина обдумывала слова одной из сотрудниц Наркомнаца – белобрысой и вопреки всеобщей нужде полненькой Зиночки.
- Устрой ребятишек в Кунцево. Там американцы, вишь, помощь дали. Харч отменный. Правда, принимают токма сирот либо круглых, либо у кого тятька погиб за большевиков.
Совет казался Марине вполне здравым. Да и Зиночка, чего уж там –по сравнению с Мариной куда практичней и ловчей. Старшего сбагрила в деревню к бывшей свекрови, трёхлетнего Васятку сдала в приют на полное гос обеспечение.
- А чё? – рассуждала Зиночка, рассматривая свои ровные ноготки, - чё я ему дам? Ну, мать и чё? Ноет целые дни, жрать просит, а чё я ему дам? На, говорю – укуси палец мой. Нету у матери ни чё. Так он, паршивец, ка-ак цапнет! Чисто волчонок. Папаша-то у его – тоже был хваткий. Как за одно место меня хва-ать, - и Зиночка заливается озорным смехом.
Потом серьёзно:
- Ты вот чё, Марина Иванна, Не сумуй! У нас теперь время другое, вишь. Государство на первом, понимаешь, месте! Оно и прокормит детей. А я чё? Я ж не етот - не педогох. Моё дело маленькое - родить.
Начало - ЗДЕСЬ!
Спасибо за внимание, уважаемый читатель!