Ночь в бетономешалке
Был полдень, когда Марья, еле живая, выползла из опочивальни. Приняла душ и, ойкая, явилась на кухню. Оглядела мельком гостиную – она уже блестела, и следа не осталось от вчерашнего пышного застолья.
Зая собралась накрыть завтрак в столовой, но в кухне было теплее и милее, и Марье захотелось поесть именно там, да и кучеряшки её у горячей плиты быстрее высохли бы.
– Блин, Зая, как же всё болит! – пожаловалась она домоправительнице. – Как будто всю ночь в бетономешалке провела.
– Сочувствую, Марья Ивановна! Святослав Владимирович столько лет жил без женщины! Дорвался, его теперь не остановишь.
– Ромашки попить не найдётся? Вообще, какая трава облегчает?
– О, Марья Ивановна, ты как раз по адресу! У меня весь боезапас есть! Я ж потомственная травница. Сейчас заварю сбор, он недомогание быстро снимет.
Она подставила стул и полезла в верхние ящики шкафа за мешочками с травами, приговаривая при этом:
– Лист березы кину, чуток толокнянки, корешок солодки, ромашки насыплю и боярышника несколько ягод добавлю. До еды попьёшь, потом ещё заварю, и к вечеру будешь, как новенькая. Привыкай, лапочка, к замужней жизни.
– Да уж, привыкаю…
Выпив целебного чая и заметно повеселев, Марья обулась, надела ветровку Романова, взяла с полки в прихожей плед, сложила треугольником, накинула себе на плечи и вышла прогуляться.
Щебет птиц стоял оглушительный. Перелётные певуны уже давно улетели в жаркие страны, и сразу в солисты выбились зимующие снегири, клесты, щеглы и синички. Кусты возле дома были густо нашпигованы воробьями – трезвон от их чириканья разносился по всей округе.
Марья прошлась по дорожкам. Вошла в бор. Воздух – звонкий! Она побежала по толстым волнистым перинам из лежалых хвойных иголок. Боже, рай! Забрела в КПП, насыпала в карманы собачьего корма и угостила алабаев, вызвав у них прилив безудержной радости.
Через час вернулась и с аппетитом съела завтрак, а потом пошла спать в одну из свободных комнат. Ближе к вечеру снова явилась на кухню и выпила целый жбан травяного напитка. Ей стало легче, боль прошла.
Романов вышел лишь к ужину. Он увидел свою свеженькую, отдохнувшую жену и поздравил её. Так и сказал:
– Марья, поздравляю тебя с цветущим видом. Замужество тебе заметно пошло на пользу.
– Да, я счастлива жить в таком волшебном месте. Здесь Эдем. Молочные реки, кисельные берега. А ты помнишь, как я любила кисель? Мы в детстве ели его из одной тарелки, и ты мне ягоды ложкой подгребал. Романов, ущипни меня, я не могу поверить, что живу здесь.
– Я старался ради тебя, хоть до поры и не знал этого. Ущипнуть всегда готов. Иди ко мне.
Марья подошла. Романов обнял её нежно-нежно.
– Любимая моя Марунечка. Отныне мы будем каждый день есть ягодный кисель из общей тарелки. Сколько захотим.
Семейная жизнь Романовых длилась всего сутки, а глава новой ячейки общества уже решил, что сделал всё возможное, чтобы её начало стало незабываемым. Ведь он украсил его ослепительными моментами. И ждал если не похвалы, то хотя бы благодарности.
Они сели ужинать. Ничто не предвещало бури. Однако Марья, ещё час назад весёлая и озорная, вдруг сникла. Вяло накалывала вилкой что-то в тарелке, через силу жевала. Он сперва просто недоумевал. Потом стал закипать. Хотел спросить, в чём дело, но передумал. Что-то не пустило его затевать расспросы в присутствии Заи. Та всё поняла и оперативно унесла ноги.
Романов степенно отужинал и, так и не спросив Марью, какая её муха укусила, предложил ей подышать перед сном. Она кивнула. Вышли в крытую галерею. Там было свежо, но не холодно. Утеплённый толстыми циновками и войлоком пол пружинил под ногами и глушил шаги. Постояли, глядя в густо облепленное звёздами небо.
Он скосил на неё глаза. Она смотрела куда-то вбок и вдаль. Он взял в щепоть её подбородок, повернул милое лицо к себе и принялся целовать, но тут же отстранился, потому что оно было мокрым и солёным. И у него сразу упало сердце.
– И где ты нашла море? Твоё лицо просолилось, – попробовал он шутить.
Взял обе её руки и прижал к своим щекам. Марья осторожно выдернула их и пробормотала:
– Романов, кажется, что-то идёт не так.
– Что тебя беспокоит?
– А то, что мы слишком поспешно стали физически близкими. А духовно – нет. Я чувствую себя лошадью, на которую накинули лассо.
– Можешь говорить без метафор?
– Ты так и не объяснил толком, почему тогда меня – того?
– А то ты не знаешь! Повторюсь: был вусмерть пьян и под веществом. Может, не будем о грустном?
– Это грустное надо выговорить. Иначе непреодолимая сила заставит меня однажды то же самое сотворить с тобой. Люди ведь во сне беззащитны.
– Да-а-а, вот так! А я-то размечтался о счастье с любимой!
Он развернулся и пошёл вдоль галереи, где без сил упал в глубокое плетёное кресло. А она так и осталась стоять и невидяще смотреть незнамо куда.
Он сидел и думал. Мысли шевелились тяжёлые: “Зачем оно мне было надо? Женился на чуде-юде. Моя гармоничная, упорядоченная жизнь летит в тартарары”.
Она стояла и не шевелилась в полной прострации. Время бежало, а они не двигались. Ей захотелось убежать в детство или хотя бы к бабушке.
Вдруг она услышала удивительные звуки. Неохотно вышла из ступора и мельком глянула в его сторону. Его плечи тряслись от сдавленных рыданий. Он сполз на пол и на коленях двинулся к ней. Лёг у её ног, обнял их. Горячие слёзы залили её босые ступни в шлёпках. Он что-то сдавленно бормотал. Она вслушалась.
– Девочка моя, родная. Ты явилась откуда-то из межзвёздного пространства для чего-то важного, а я тебя быстро пристегнул к себе. Думал, дам тебе свой дом – полную чашу, приманю едой, шмотками, ласками. Но ты же не за этим сюда явилась! И ты переполнена болью. А я даже не пытаюсь понять тебя. Включил самца, напустил куража, амбиции свои показал, а душу выключил. Тело, кругом тело, всё для его утех! Марья, прости меня, недостойного. Прости меня, бедный цветочек мой лазорёвый.
– Просто скажи: за что? – мягко вклинилась она в мыслепоток мужа. Он ответил, не поднимая головы:
– Я и сам думал об этом. Алкоголь и вещество не оправдывают, а усугубляют мою вину. Они разбудили во мне тогда что-то тёмное, инфернальное. Ты проявила непокорность и заехала локтем мне в переносицу! Или кулачком в глаз, точно не помню. Причинила мне острую боль. Ты имела на это право, потому что оборонялась. Но я в ту минуту взбесился. И все эти годы ощущал в своих лапах твою тоненькую, беленькую, лебединую шейку. Помню, как что-то хлюпнуло. Я свои руки потом столько раз бил! Хотел раздробить их молотком, отпилить, отрубить! Маленькая моя, как же я виноват перед тобой! Чем мне заслужить твоё прощение? Если хочешь, прикончи меня сегодня же ночью: и мне станет легче, и планета очистится. Я освобожусь, наконец, от видения беленькой шейки в своих лапищах! Но я тебя люблю больше жизни. Ты отправишь на тот свет любящего человека, Маруня.
Романов ещё долго что-то бессвязно бубнил в исступлении. Марья, наконец, пришла в себя. Опустилась рядом с ним на циновку. Потом легла. Погладила его по голове. Он замолчал.
Они лежали рядом в полной тишине, крепко обнявшись. Кругом стояла непроглядная ночь. Два громадных пса устроились неподалёку в траве и чутко прислушивались к тому, о чём говорили эти непонятные двуногие.
Никогда ещё не видели они своего властителя таким несчастным. И тем более, распластанным ничком. Одна из собак решила, что ему нужна помощь. Робко подошла и, виляя хвостом, деликатно поскулила, мол: я тут, если что. Но он ей не ответил.
Хозяин гладил руку хозяйки, гладившую его голову.
– Марья, я ужасный дурак. Сходу с пароходу стал выдвигать тебе условия. Тебе, посланнице небес! На самом деле ты ждала от меня не оправданий и назиданий, а искреннего покаянного «прости».
– Да, Романов, – жалобным голосом сказала Марья, – ты подобрался к сути вещей.
Он притих и навострил уши. Ага, начала разглагольствовать, значит, бурю пронесло. Но она изрекла парадоксальную вещь:
– Свят, всё так, да не так! Помнится, ты обронил, что мы с тобой будем давать друг другу уроки мудрости. Ты очень умный и прозорливый!
Он приосанился.
– Ты прав! Потребности тела не должны затмевать задач духа. Нам с тобой доверено эпически колоссальное дело.
– Нам с тобой?
– Да, и тебе даже больше, чем мне.
– И какое дело?
– Даже два!
– Два?! Но, пардон, на мне – мой холдинг!
– Он был, есть и останется твоим любимым детищем. Только рамки его расширятся, вот и всё. Твоим холдингом станет вся Россия. Ты будешь управлять крутейшим преобразованием окружающего мира.
– Ты меня сейчас зомбируешь? Я на такое не подписываюсь!
– Это не близкая перспектива, Романов, а весьма и весьма дальняя. Я иногда говорю не от себя, понимаешь? Транслирую посыл извне.
Романов крепче стиснул её в своих объятиях:
– Болтай, да знай меру. Ну а второе какое дело?
– Преображение своего внутреннего мира. Мелкими ювелирными щипчиками будем шлифовать сами себя и друг друга. И в этом подадим пример всем, кто рядом.
Романов тяжело вздохнул. Марья пошебуршала пальцами в его бороде, огладила усы и проникновенно сказала:
– Оба этих направления потребуют адски тяжёлого труда. Тяжелейшего! Со страданиями и слезами. Потому что силы тьмы активизируются и начнут атаковать и меня, и тебя по всем фронтам. Поэтому нам нужно будет постоянно защищать друг друга.
Он засмеялся:
– Бедный мой птенчик, воительница света! Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы защитить тебя.
– Защити меня от самого себя!
– Не понял!
– Главное, чтобы ты не обрушивал на меня силу своих кулаков.
У Романова стало холодно между лопатками.
– В смысле? Ты какими-то загадками говоришь, ласточка моя.
– Если бы… Просто метнула взгляд в будущее, – грустно пояснила Марья.
– Я получил мощную прививку, милая, и теперь у меня иммунитет к домашнему насилию. С ним покончено, даже не начавшись. Верь мне, Марья, я тебя не обижу.
Она судорожно зевнула, прикрыв рот ладошкой, и уснула. Он привстал на колени, взял её на руки и отнёс в опочивальню.
Продолжение следует.
Подпишись, если мы на одной волне.
Оглавление для всей книги
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская