Сообщение от дочери светилось на экране телефона уже битый час. Виктор Андреевич в который раз перечитывал эти сухие строчки, от которых веяло холодом юридических терминов: "нотариально заверенное согласие", "предварительный договор дарения", "во избежание возможных проблем в будущем"... Пальцы до боли сжимали телефон, словно пытаясь раздавить эти казённые слова.
В свои шестьдесят пять он чувствовал себя загнанным в угол зверем. Тяжело поднявшись из любимого кресла, он подошёл к окну. Город за стеклом жил своей жизнью — спешили куда-то прохожие, проносились машины, кружили голуби. А он стоял здесь, в своей квартире, в своей крепости, и чувствовал, как рушится его мир.
Звонок в дверь прозвучал как выстрел. Виктор Андреевич вздрогнул: он знал, кто это. Дочь никогда не умела ждать.
— Папа, открывай! — голос Марины звучал требовательно, как у её матери когда-то.
Он медленно подошёл к двери, повернул ключ. На пороге стояла его дочь — деловая, собранная, в строгом костюме. Такая чужая.
— Я принесла документы, — она протянула папку, даже не обняв его. — Всё готово, нужна только твоя подпись.
Виктор Андреевич посмотрел на папку, как на змею, готовую укусить:
— И ты вот так просто пришла забрать у меня квартиру? — его голос дрожал от обиды и гнева.
— Папа, не драматизируй, — Марина прошла в прихожую, цокая каблуками по паркету, который он сам укладывал двадцать лет назад. — Это всего лишь документы. Формальность. Ты же понимаешь, что в твоём возрасте...
— В моём возрасте?! — он почувствовал, как кровь бросилась в лицо. — Не смей решать за меня! Я ещё не выжил из ума, чтобы не понимать, что происходит!
— Папа... — начала было Марина, но он перебил её:
— Нет! Это моя квартира! Я здесь прожил всю жизнь, здесь выросла ты, здесь... — он задохнулся от нахлынувших воспоминаний. — Здесь всё моё!
Марина поджала губы:
— Ты всегда был таким! Упрямым, неразумным... Мама тоже страдала от твоего характера!
Эти слова ударили больнее всего. Виктор Андреевич почувствовал, как предательски защипало в глазах:
— Уходи, — тихо сказал он. — Просто уходи.
— Но папа...
— УХОДИ! — он никогда не кричал на дочь, но сейчас не мог сдержаться. — Не смей решать за меня! Это моя жизнь, моя квартира, и я сам решу, что с ней делать!
Марина постояла ещё секунду, потом развернулась и пошла к двери. На пороге обернулась:
— Ты пожалеешь об этом, папа. Я хотела как лучше...
Дверь захлопнулась. Виктор Андреевич медленно опустился на банкетку в прихожей. Руки дрожали. В тишине квартиры было слышно только его прерывистое дыхание и тиканье старых часов — тех самых, которые когда-то подарила ему жена...
В кабинете Михаила Степановича пахло хорошим табаком и свежесваренным кофе. Виктор Андреевич сидел в потёртом кожаном кресле, рассеянно вертя в руках чашку. Они дружили больше тридцати лет, и Михаил знал его как облупленного.
— Так значит, Марина хочет забрать квартиру? — Михаил Степанович попыхивал трубкой, выпуская к потолку ровные колечки дыма.
— Представляешь? — Виктор горько усмехнулся. — Пришла с документами, как будто я уже одной ногой... — он осёкся, не договорив.
Михаил внимательно посмотрел на друга поверх очков:
— А ты знаешь, что по закону квартира и так отойдёт ей? Ты ведь не собираешься писать завещание на кого-то другого?
Виктор дёрнулся, как от удара:
— Причём тут закон? Это моя квартира! Я там каждый угол знаю, каждую трещинку... Это всё, что у меня осталось, Миша! — его голос предательски дрогнул.
В кабинете повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старинных настенных часов. Михаил Степанович медленно выбил трубку и отложил её в сторону.
— Знаешь, Витя, — начал он негромко, — я вот смотрю на тебя и вижу не юридическую проблему. Я вижу человека, который боится одиночества.
Виктор хотел возразить, но слова застряли в горле.
— Ты держишься за эти стены, как утопающий за соломинку, — продолжал Михаил. — Но подумай: что важнее — сохранить квартиру или отношения с дочерью? Стены не обнимут тебя, когда станет тяжело. Не придут проведать, когда заболеешь.
— Ты не понимаешь... — Виктор стиснул подлокотники кресла.
— Нет, это ты не понимаешь, — мягко перебил его Михаил. — Марина — твоя дочь. Она беспокоится о тебе, пусть и выражает это... своеобразно. А ты превращаешь квартиру в крепость, за которой прячешься от собственных страхов.
Виктор почувствовал, как к горлу подступает ком. Перед глазами всплыло лицо Марины — обиженное, расстроенное. Такое похожее на мать.
— Но если я соглашусь... — он запнулся, подбирая слова, — что тогда останется у меня?
Михаил Степанович встал, подошёл к другу и положил руку ему на плечо:
— У тебя останется самое главное — семья. Поверь моему опыту: нет ничего дороже этого. Ни одна квартира не стоит разрушенных отношений с родной дочерью.
Сестра и племянник нагрянули без предупреждения. Виктор Андреевич сразу понял — неспроста. Лариса всегда появлялась с таким видом, когда собиралась провернуть что-то неприятное.
— Витенька, ты совсем забыл родных, — пропела она, проходя на кухню. — Дмитрий, поставь чайник.
Племянник, успевший превратиться из застенчивого мальчишки в самоуверенного тридцатилетнего мужчину, по-хозяйски прошёл к плите.
— Значит так, брат, — Лариса положила руки на стол, — мы всё знаем про ситуацию с квартирой.
Виктор почувствовал, как заныло сердце:
— И что же вы знаете?
— Марина рассказала, что ты упрямишься. Это неправильно, — она понизила голос до доверительного шёпота. — Ты должен думать о будущем. О семье.
— О семье? — Виктор усмехнулся. — С каких пор вы стали о ней беспокоиться?
Дмитрий резко повернулся от плиты:
— Дядя Витя, вы несправедливы! Мама всегда о вас заботилась.
— Да неужели? — Виктор поднялся. — А где вы были, когда Тома болела? Когда мне операцию делали? Где была эта забота?
Лариса поджала губы:
— Прошлое нужно оставить в прошлом. Сейчас важно...
— Что важно? — перебил её Виктор. — Важно успеть урвать кусок? Пока я ещё жив?
— Как вы можете! — Дмитрий стукнул чашкой по столу. — Мы же родня! У меня, между прочим, ипотека! А вы тут один в трёхкомнатной...
— Вот оно что, — тихо сказал Виктор. — Вот зачем пришли.
Лариса попыталась взять его за руку:
— Витя, ну пойми...
— НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! — он вырвал руку. — Вон из моего дома! Оба!
— Дядя Витя...
— ВОН! — он почувствовал, как кружится голова от ярости. — Не смейте решать за меня! Это моя квартира! МОЯ!
Они ушли, хлопнув дверью. Виктор опустился на стул, дрожащими руками нащупывая в кармане таблетки нитроглицерина. В пустой кухне остывал недопитый чай и висел запах предательства.
Последние дни октября выдались на удивление тёплыми. Виктор сидел на старой скамейке в парке и смотрел, как ветер гоняет опавшие листья. Рядом устроился Сергей — друг молодости, которого он не видел последние пятнадцать лет. Встретились случайно, у метро, и вот уже час не могли наговориться.
— А помнишь, Серёга, как мы с тобой на этом самом месте после танцев отдыхали? — Виктор усмехнулся. — Ты ещё тогда свою Надюшку провожал...
— Да уж, было дело, — Сергей достал помятую пачку "Явы". — Угощайся.
— Бросил. Давление шалит, — Виктор поморщился и потёр грудь. — Знаешь, я вот думаю... Жизнь-то прошла, а что осталось? Стены да углы. Даже поговорить не с кем.
— А дочка? — Сергей прикурил, выпустил дым в сторону.
— Дочка... — Виктор поджал губы. — Приходила вчера. С бумагами. Квартиру ей, видишь ли, перепиши... А я что? Я для неё эту квартиру всю жизнь собирал. Каждый рубль откладывал...
— И что теперь? Так и будешь один сидеть в своей берлоге? — Сергей вдруг стал серьёзным. — Знаешь, Вить, я тебя столько лет знаю... Ты всегда такой был — за вещи держался. Помнишь, как из-за отцовского приёмника с братом полгода не разговаривал?
Виктор промолчал. В горле стоял ком.
— А может, отпустить пора? — тихо спросил Сергей. — Ты же не стены любишь — воспоминания. А они, брат, не в кирпичах живут. Они здесь, — он постучал себя по груди. — И в дочке твоей тоже.
— Боюсь я, Серёж, — вдруг признался Виктор. — Боюсь, что отдам квартиру — и всё, не нужен стану. Кому я без неё?
— Эх, Витька... — Сергей покачал головой. — Да разве в квартире дело? Ты же сам себя этими стенами от жизни отгородил. От дочки. От счастья своего...
Они замолчали. Где-то вдалеке играла музыка — видимо, в парке началась вечерняя программа. Виктор вдруг вспомнил, как водил сюда маленькую Марину кататься на карусели. Как она смеялась, протягивая к нему ручки: "Папа, папочка!"
— Может, и правда хватит прятаться? — пробормотал он.
На кухонном столе дымились две чашки чая. Виктор смотрел, как Марина размешивает сахар — точно так же, как её мать когда-то: три оборота ложечкой, не больше.
— Я не ожидала, что ты позвонишь, — она отложила ложку. — После того раза...
— Знаешь, — перебил её Виктор, — я тут много думал. О квартире. О нас с тобой.
Марина напряглась, но промолчала.
— Помнишь, как мы с мамой копили на ремонт? Обои выбирали, мебель... — он провёл рукой по старой клеёнке. — Каждая вещь здесь — история. Каждый угол. Я думал, в этом всё и есть — в стенах этих...
— Папа...
— Погоди. Дай договорить, — он сглотнул комок в горле. — Я всё цеплялся за эту квартиру, как за последнее, что у меня осталось. А оказалось — самое главное-то не здесь. Оно вот, — он протянул руку через стол и накрыл ладонь дочери своей, морщинистой. — Ты у меня осталась. И внуки. А я всё воевал...
У Марины задрожали губы:
— Я не хотела давить. Просто боялась... боялась, что с тобой что-нибудь случится, а я не успею помочь. Ты же один совсем.
— Не один, — он слабо улыбнулся. — У меня есть ты.
— Значит... ты согласен?
— Да, — он кивнул. — Но с одним условием.
— Каким? — она подалась вперёд.
— Чтобы ты не забывала дорогу в этот дом. Чтобы приходила не с бумагами, а просто так. Как раньше.
Марина вскочила, обошла стол и обняла отца. От неё пахло маминым любимым жасмином.
— Прости меня, — прошептала она.
— И ты меня, доча. И ты меня...
За окном шумел осенний дождь, но на душе у Виктора впервые за долгое время было тепло и спокойно. Словно камень с сердца упал — тот самый, который он все эти годы принимал за фундамент.