На кухне пахло свежезаваренным чаем и ванильным печеньем. За круглым столом, покрытым старой, но любимой клеёнкой в мелкий цветочек, сидели три женщины. Галина, хозяйка дома, то и дело поправляла выбившуюся прядь седых волос и возбуждённо постукивала пальцами по чашке.
— В прошлом году Николай такую кофемашину подарил! — восторженно вспоминала её сестра Вера, прихлёбывая чай. — Импортная, дорогущая... Из самой Италии привёз!
— А мне так серьги понравились, что Тамаре подарил, — подхватила соседка Надежда Петровна, округляя глаза. — С бриллиантами! Я такие же хочу...
Анна, жена Николая, сидела чуть поодаль, нервно теребя салфетку. Её тонкие пальцы словно пытались распутать невидимый узел тревоги, который всё туже затягивался в груди. Она знала то, чего не знали остальные — в этом году всё будет совсем иначе.
— Анечка, а ты не намекала мужу, что мне давно телевизор новый нужен? — Галина хитро прищурилась, глядя на дочь. — Старый-то совсем никуда... Изображение рябит, звук хрипит...
— Мама... — Анна слабо улыбнулась, — подарки ведь не главное...
— Конечно, не главное! — Галина махнула рукой, но глаза её заблестели. — Но приятно же! Николай у нас человек со вкусом, умеет выбрать. Помнишь, Вера, как он папе часы подарил? Швейцарские! До сих пор как новенькие идут.
Анна отвела взгляд, делая глоток остывшего чая. В горле встал комок. Она представила завтрашний день, реакцию мамы, разочарованные взгляды родственников... Коля, конечно, прав. Но как объяснить это маме, которая уже неделю по телефону делится с подругами своими предположениями о будущем подарке?
— А что, если в этот раз путёвка? — мечтательно протянула Надежда Петровна. — На море, например? Сейчас как раз такие туры продают — всё включено, пятизвёздочный отель...
— Ой, было бы замечательно! — Галина всплеснула руками. — Я как раз новый купальник присмотрела...
Женщины увлечённо принялись обсуждать возможные направления для отдыха. Сестра вспомнила про Эмираты, соседка настаивала на Турции... Анна молча встала из-за стола и подошла к окну. За стеклом падал мягкий февральский снег, укрывая землю белым покрывалом. Как же объяснить им всем, что настоящие ценности не измеряются в рублях и евро?
— Анечка, ты чего такая задумчивая? — донёсся до неё голос матери. — Неужели Николай в этот раз решил сэкономить?
Галина засмеялась, но в смехе проскользнули тревожные нотки. Анна обернулась, пытаясь найти правильные слова:
— Мама, знаешь... Иногда самые дорогие подарки — те, что не имеют цены.
— Это как это — не имеют цены? — удивилась Вера. — Всё имеет свою цену, сестричка. Особенно хорошие подарки!
Анна промолчала. Завтра они всё поймут. Или не поймут... Но Коля точно знает, что делает. Он всегда знает.
Праздничный стол ломился от угощений. Галина постаралась на славу: тут и румяная курица с золотистой корочкой, и любимый всеми "Оливье", и заливное, которое переливалось в свете люстры как маленькое желейное озеро. Николай сидел во главе стола — подтянутый, в новой рубашке, спокойный. Только Анна замечала, как он временами чуть заметно поправляет воротничок — верный признак волнения.
— Ну что, зятёк, — Галина хитро прищурилась, разливая по рюмкам настойку, — не томи душу! Все же знают, что у тебя припасен для нас сюрприз!
По комнате пробежал взволнованный шепоток. Вера выпрямилась на стуле, поправляя причёску, словно готовилась к фотосессии. Надежда Петровна перестала жевать салат и замерла с вилкой на весу.
Николай медленно встал, одёрнул рубашку и вышел в прихожую. Вернулся он с небольшой коробкой, обёрнутой в переливающуюся подарочную бумагу с бантом.
— Галина Сергеевна, — его голос звучал мягко, но уверенно, — этот подарок я готовил особенно тщательно. Надеюсь, он принесёт вам настоящую радость.
Галина, раскрасневшаяся от предвкушения и настойки, схватила коробку дрожащими руками. Бант полетел на пол, обёрточная бумага зашуршала под нетерпеливыми пальцами.
— Ой, какая красивая коробочка! — восхитилась она, разглядывая упаковку. — Наверное, что-то очень ценное...
Анна затаила дыхание. Сейчас... Сейчас всё изменится.
Крышка коробки медленно поднялась. Внутри лежал бархатный фотоальбом благородного тёмно-синего цвета и маленькая серебристая флешка.
Тишина, повисшая в комнате, казалась осязаемой. Галина замерла, не выпуская альбом из рук, словно ждала, что это какая-то шутка, и сейчас из-под него появится настоящий подарок.
— Это... всё? — её голос дрогнул, став непривычно высоким.
— Откройте альбом, — мягко предложил Николай. — И на флешке есть кое-что особенное.
Галина механически открыла альбом. С первой страницы на неё смотрела она сама — молодая, с пышными тёмными волосами, держащая на руках крошечную Анечку. Рядом стоял муж, ещё без седины, в любимом свитере...
— Я полгода собирал эти фотографии, — тихо произнёс Николай. — Некоторые пришлось восстанавливать, реставрировать. На флешке — фильм из ваших семейных архивов. Я нашёл старые видеокассеты...
— Настоящий подарок — это серьги! — вдруг резко перебила его Галина, захлопывая альбом. — Или путёвка! Или... или хотя бы телевизор! А это... это что такое?
Вера сочувственно покачала головой. Надежда Петровна демонстративно уткнулась в тарелку. Кто-то из дальних родственников тихо хмыкнул.
— Мама... — начала было Анна, но Галина уже встала из-за стола.
— Я столько готовилась... Всем рассказала... А ты... — она задыхалась от обиды. — Ты решил над нами посмеяться?
Николай стоял неподвижно, только желваки ходили на скулах:
— Я хотел подарить вам самое ценное — память. Ведь эти моменты не купишь ни за какие деньги.
— Память? — Галина горько усмехнулась. — А что мне с этой памятью делать? На шею не повесишь, подругам не покажешь!
Она решительно направилась к двери, но у порога обернулась:
— Спасибо за... память, Николай. Только в следующий раз лучше ничего не дари.
На кухне было тихо и темно — только уличный фонарь бросал жёлтые блики на кафельную плитку. Николай стоял у окна, механически протирая чистый бокал полотенцем. Анна прикрыла дверь, отсекая приглушённые голоса из гостиной, где родственники, не стесняясь в выражениях, обсуждали "конфуз с подарком".
— Коля... — она подошла к мужу, осторожно коснулась его плеча. — Ты как?
Он поставил бокал на стол, развернулся к жене. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня — только глаза поблёскивали, выдавая глубоко спрятанную горечь.
— Знаешь, я ведь правда старался, — его голос звучал негромко, но твёрдо. — Три месяца ездил по старым друзьям твоих родителей, собирал фотографии. Нашёл их свадебного оператора — представляешь? Он до сих пор работает, хранит архивы. Отдал мне старые кассеты, помог оцифровать...
Анна прислонилась к его плечу, чувствуя, как предательски дрожит подбородок:
— Ты не должен оправдываться. Это прекрасный подарок.
— А помнишь, — он вдруг улыбнулся, — как на той видеозаписи твоя мама поёт? Летний вечер, веранда, она в этом своём любимом сиреневом платье... Твой отец на гитаре играет, а она поёт "Три года ты мне снилась"...
Анна закрыла глаза. Конечно, она помнила. И платье помнила — с маленькими перламутровыми пуговками на рукавах. Мама берегла его, доставала по особым случаям...
— Зачем ты всё-таки решил... — она запнулась, подбирая слова. — Ну, ты же знаешь, какие у них ожидания. Мог бы купить что-нибудь...
— Дорогое? — он качнул головой. — И что дальше? Через год — ещё дороже? Через два — ещё? А потом что? Когда-то надо остановиться, Ань. Показать, что есть другие ценности.
Из гостиной донёсся взрыв смеха — кто-то рассказал особенно удачную шутку. Анна поёжилась:
— Они этого не поймут, Коля. Для них это... как предательство. Столько лет ты был для них идеальным зятем, носил дорогие подарки, а теперь...
— А теперь я хочу быть просто человеком. Который видит, как твоя мама перестала петь. Как забыла про свои увлечения, про друзей... Только магазины, только показуха эта бесконечная — у кого серьги дороже, у кого машина новее...
Он замолчал, прислушиваясь к голосам за дверью. Оттуда доносился возмущённый монолог тёти Веры: "Это же надо такое придумать — старые фотографии дарить! Да я бы..."
— Мне кажется, — Николай говорил теперь совсем тихо, — твоя мама просто забыла, какой она была раньше. Светлой, искренней... Помнишь, на одной фотографии она стоит у мольберта? С кисточкой, в заляпанном краской фартуке, такая счастливая...
Анна помнила. И мольберт помнил — он до сих пор пылился на антресолях. И краски мамины помнила, и запах масла и скипидара...
— А сейчас что? — продолжал Николай. — Только и разговоров что о брендах, о деньгах... Я хочу, чтобы она вспомнила себя настоящую. Ту, которая пела на веранде. Которая рисовала. Которая умела радоваться простым вещам.
Анна молчала, чувствуя, как по щекам катятся слёзы. Коля был прав. Абсолютно прав. Но от этого не становилось легче.
— Они нас теперь возненавидят, — прошептала она.
— Не возненавидят, — он мягко обнял её за плечи. — Дай время. Иногда нужно немного подождать, чтобы самое главное стало видно.
Часы в гостиной пробили полночь. Гости давно разошлись, унося с собой шлейф осуждающих перешёптываний и сочувственных вздохов. Галина сидела в своём любимом кресле, куталась в старую шаль и невидящим взглядом смотрела на подаренный альбом. Он лежал на журнальном столике — тёмно-синий, бархатный, нетронутый.
"Что за блажь такая?" — думала она, поджимая губы. — "Мог бы как человек... А то придумал тоже — память дарить!"
Маленькая серебристая флешка поблёскивала в свете ночника. Галина покосилась на неё, потом на новенький ноутбук, подаренный Николаем на прошлый день рождения. Помедлила, борясь с собой...
— Ну и что он там такого собрал? — пробормотала она, наконец решившись.
Пока загружался компьютер, она машинально перебирала страницы альбома. И вдруг замерла: со снимка на неё смотрела она сама — молодая, с копной тёмных волос, в любимом сиреневом платье. На веранде старой дачи, в окружении цветущей сирени. Рядом муж с гитарой, такой молодой, улыбающийся...
Дрожащими пальцами вставила флешку. На экране появилось окошко с единственным файлом: "Для самой лучшей мамы".
Первые кадры были нечёткими, с тем характерным желтоватым оттенком старых видеозаписей. Но звук... Этот звук ударил прямо в сердце:
"Три года ты мне снилась..."
Её собственный голос, молодой и чистый, летел над вечерней верандой. Муж подыгрывал на гитаре, а маленькая Анечка, совсем крошка, пыталась пританцовывать, держась за перила...
— Господи... — прошептала Галина, прижимая ладонь ко рту. — Это же наш первый дачный сезон...
Кадры сменялись один за другим. Вот они всей семьёй лепят пельмени — мука везде, даже на носу у мужа. Вот Анечка первый раз идёт в школу, такая серьёзная в белом фартучке. А вот...
— Мой мольберт! — выдохнула Галина.
На экране она стояла у мольберта, с кисточкой в руке, в заляпанном краской старом фартуке. Рисовала закат над рекой. Как же давно это было... Господи, как давно!
"А я ведь каждые выходные рисовала," — подумала она, чувствуя, как щиплет глаза. — "И пела... И на даче сирень сажала... Когда всё это кончилось?"
Видео продолжалось. Семейные праздники, дни рождения, походы в лес за грибами... Какие же они все были счастливые! Без дорогих подарков, без брендовых вещей — просто счастливые.
Вот Анечка учится кататься на велосипеде — отец бежит рядом, страхует. Вот они всей семьёй запускают воздушного змея в поле — самодельного, из старых газет... А вот...
Галина поставила видео на паузу. С экрана смотрела её мама — бабушка Анечки. В простом ситцевом платье, с морщинками от улыбки вокруг глаз. Она что-то говорила, но Галина помнила эти слова и без звука: "Доченька, главное в жизни — не что имеешь, а что в сердце хранишь..."
Горячие слёзы капали на клавиатуру. Галина смотрела на экран сквозь их пелену и впервые за много лет чувствовала себя такой пристыженной. Такой виноватой.
"Что же я наделала?" — думала она, глядя на часы. — Третий час ночи. — "Как я могла так обидеть Николая? Он же... он же мне самое дорогое подарил — моё прошлое. Мою молодость. Моё настоящее..."
Она встала, прошла к антресолям. Пошарила там, чихая от пыли, и наконец вытащила то, что искала — старый мольберт. Он был всё такой же, только петли немного заржавели.
"Завтра же куплю краски," — решила она, бережно протирая деревянные планки. — "И фартук найду. И... может, даже спою..."
В коридоре послышались шаги — лёгкие, осторожные. Анечка, наверное, проснулась... Галина быстро вытерла глаза и улыбнулась: дочка не должна видеть её слёз. Но это были совсем другие слёзы — не от обиды. От счастья.
Утро выдалось особенным — с той удивительной тишиной, которая бывает только после снегопада. За окном кухни искрился свежий снег, а голые ветви яблонь покрылись мягкими белыми шапками. Николай сидел за столом, рассеянно помешивая давно остывший чай. Он не спал всю ночь, размышляя о вчерашнем, и теперь ловил себя на том, что впервые за долгое время сомневается в правильности своего решения.
Скрипнула половица в коридоре. Он поднял голову и замер: в дверях стояла Галина Сергеевна. Непривычно домашняя, в старом уютном халате, без обычного макияжа и укладки. В руках она держала поднос с дымящимися чашками и вазочкой того самого малинового варенья, которое когда-то варила ещё её мама.
— Можно к тебе? — спросила она тихо, и в голосе её не было ни тени вчерашней обиды.
Николай молча кивнул. Галина поставила поднос на стол, села напротив. Её руки, обычно украшенные дорогими кольцами, сейчас были без привычных украшений, и от этого казались удивительно похожими на руки той молодой женщины с видеозаписи — той, что держала кисть у мольберта.
— Я всю ночь смотрела... — она запнулась, провела ладонью по глазам. — Всю ночь смотрела наши записи. И альбом. Каждую фотографию...
Она потянулась через стол и накрыла его руку своей:
— Прости меня, Коля. Я была так несправедлива вчера.
— Галина Сергеевна... — начал было он, но она покачала головой:
— Нет, дай договорить. Знаешь, я ведь совсем забыла, какими мы были. Какой я была. А ты... ты мне это вернул. Всё вернул.
Её голос дрогнул:
— Представляешь, я нашла старый мольберт. Он всё ещё на антресолях стоял, представляешь? И... и я подумала...
Она замолчала, собираясь с мыслями. Николай ждал, боясь спугнуть этот момент.
— Я подумала — может, мне снова начать рисовать? — она улыбнулась сквозь непрошеные слёзы. — И петь. Я же пела, помнишь? На даче, на веранде...
— "Три года ты мне снилась", — тихо подсказал Николай.
— Да! — она просияла. — Боже мой, как давно это было... А знаешь, что я ещё нашла?
Она встала, торопливо вышла и через минуту вернулась, держа в руках что-то завёрнутое в старую газету.
— Вот, — она бережно положила свёрток на стол. — Это мамина брошка. Старенькая совсем, дешёвенькая по нынешним меркам. Но знаешь... она мне всегда дороже всех бриллиантов была. Просто я забыла об этом. Обо всём забыла.
Николай смотрел, как она разворачивает газету, и видел, как постепенно исчезает с её лица та напряжённая маска светской дамы, которую она носила последние годы. Словно время повернуло вспять, возвращая ту прежнюю Галину — искреннюю, живую, настоящую.
— Коля, — она вдруг заговорила совсем другим тоном, — а ты ведь специально это сделал, да? Не просто так подарок выбрал?
Он кивнул:
— Я хотел... хотел, чтобы вы снова стали собой. Той, какой были раньше.
— Спасибо, — она сжала его руку. — Это самый... самый бесценный подарок.
За окном начинало светать. Новый день вступал в свои права, и в его первых лучах таял не только вчерашний снег, но и что-то ещё — что-то, что годами намерзало на сердце, превращая живые чувства в фальшивый блеск.