Из записок графа Карла-Фридриха Фицтума фон Экштедта (1852-1852)
Въезд в Петербург по величественной Неве, в тот час, когда золотой купол Исаакиевского собора ярко просвечивает сквозь утренний туман, имеет в себе нечто внушительное. Первое впечатление вскоре, однако, исчезает, потому что Петербург, с его обширными, но пустынными площадями, с его бесконечно широкими, но безлюдными, сравнительно с Парижем и Лондоном, улицами носит на себе или тогда носил (по крайней мере, летом) отпечаток провинциального города.
В этом море домов, выдвинутых из бездонной топи волею могучего властителя, видишь сейчас же, что здесь и почва и человеческая жизнь не имеют той же ценности, как в более древних и естественно разросшихся больших городах. Подобно тому, как импровизированным центральным пунктам Австралии и Америки, так и русской столице не достает исторического освящения, так что, вопреки всему, сделанному для Петербурга Петром I и Екатериною II, вполне понимаешь, что русские старого закала признают Москву за единственную и настоящую столицу государства.
В самый день (1852) моего прибытия я, между прочим, познакомился с личностью, которая вскоре после того приобрела большую известность. То был морской министр, генерал-адъютант князь А. С. Меншиков, - человек уже престарелый, благообразный, высокого роста и отменно вежливый; на губах его играла та саркастическая улыбка, которою он обыкновенно сопровождал свои знаменитые остроты.
Князь принадлежал к числу немногих лиц, которые пользовались полным доверием императора Николая Павловича и осмеливались все высказывать ему. Делать это, конечно, нужно было осмотрительно и пилюлю правды подслащать шуткою. В этом искусстве князь Меншиков не имел себе равного.
Рассказывают, будто однажды понадобилось обратить внимание государя на злоупотребления, позволяемые себе неким сановником, пользовавшимся его высочайшею милостью и игравшим важную роль в управлении московскою железною дорогою. Меншиков принял на себя неблагодарную задачу раскрыть глаза монарху.
В одно из воскресений, после развода, князь явился во дворец в полной парадной форме, украшенный всеми орденами. На вопрос государя, откуда он явился, Меншиков отвечал: "Я из Исаакиевского собора; там случилось со мною нечто чрезвычайное. Подошел я исповедоваться к одному, вовсе мне незнакомому священнику; а он мне вдруг шепчете на ухо: "ваше отпущение ни к чему не послужит, если вы не откроете мне всех грехов ваших; ведь вы важный сановник, и на совести у вас лежат, вероятно, сомнительные дела.
Подумайте, что если вы безнаказанным ходите перед людьми, то Бог видит всякий подлог, который вы можете сделать". Не считаю нужным докладывать вашему величеству, с каким негодованием отверг я подобное подозрение.
Священник покачал головою, однако отпущение мне дал, и я причастился. Когда, по окончании службы, я стал выходить из церкви, духовник мой пал предо мною на колени, говоря: "Простите меня! В потемках я принял вас за другого: мне показалось, что вы генерал N.".
- Как! И он тоже? - вскричал государь, засмеявшись. Однако было наряжено следствие, которым вполне подтвердились подозрения священника, и генерал N. лишился своего доходного местечка.
При хорошо всем известной продажности, царившей в высших сферах администрации, понятным было то доверие, коим император Николай дарил немногих людей, у которых руки были чисты. В числе их, на первом плане стояли Меншиков и Алексей Фёдорович Орлов.
В то время Петербург не имел ни железнодорожных, ни электрических сообщений с иностранными государствами. Поэтому дипломатический корпус был отрезан от всемирных международных сношений. Между всеми представителями иноземных дворов, прусский посланник, генерал-лейтенант Рохов, считался за наиболее знающего и наиболее влиятельного.
Рохов не обладал крупными государственными способностями, но был человек добродушный, общительный, всецело принадлежал старой школе и так сжился с идеями императора Николая, что последний охотно разговаривал с ним, часто вслух пред ним выражал свои мысли и показывал ему более доверия, нежели своим собственным министрам.
Нередко случалось, что государь сообщал прусскому посланнику какие либо важные политические решения, о которых граф Нессельроде ничего не знал, и Рохову приходилось просить дозволения, в интересах дела, сообщить о том государственному канцлеру.
Этот странный порядок ведения дел дает характеристическое указание на положение министра иностранных дел в то время.
Граф Нессельроде, доверенное лицо императора Александра I, приятель Меттерниха, один из подписавших Венский трактат 1815 года, государственный человек, которого за границею считали душою русской политики, был в глазах государя, не более, как чиновник, которому он оказывал доверие лишь настолько, насколько считал это потребным для дел.
Подчинённые его очень любили; на службе он был строг, но общителен; особенную важность придавал ясному к изящному изложению бумаг. Он был убежден, что все канцелярии завидуют ему и его верному Лабенскому, главному редактору бумаг. Делом редакции и сам он любил заниматься, причем терял много времени на тщательную отделку своих докладов в англиканскую церковь.
Занятиями этими он, однако, не отвлекался от своих оранжерей на Аптекарском острове, особенно в пору расцвета камелий. Цветы и музыку он любил страстно; к женскому полу имел склонность до глубокой старости.
Нессельроде хвалился тем, что у него в мозгу находится несколько вееров, которые он, по своей прихоти, может раскрывать или складывать: так, он мог временно забывать всё, дабы устремить полную силу своего ума на исследование вопроса, предлежавшего ему в данную минуту. Эта способность "сосредоточиваться" помогала ему справляться с массой налегавших на него крупных и мелких дел.
Творческим умом он не обладал; но умел пользоваться чужими мыслями и уяснять их. Здравостью его суждений и способности к упорной, неутомимой деятельности объясняется то, что он сумел удержаться в своем положении в продолжение трех царствований. С особенною гибкостью умел он применяться и к обстоятельствам, и к расположению духа государей.
Этим объясняются и те противоречия, которые, как говорят, встречаются местами в его дипломатических бумагах. При Александре I он был не то, что при Николае, а затем, при Александре II явился опять под иным обличием.
Благодаря отличному знанию дел, ему удавалось обходить эти противоречия. Хотя, по натуре своей, он был весьма склонен к миру и к уважению чужих прав, однако, всегда готов был отдать в распоряжение монарха свое перо, когда речь шла о том, чтобы выставить делом необходимости какой-нибудь насильственный акт, могущий повести к войне, для него самого противной.
Решающего влияния он, по-видимому, не имел, по крайней мере, на императора Николая, пред которым трепетал.
Только при подобном первом министре положение Рохова было мыслимо. Последний обязан был этим, преимущественно, императрице Александре Федоровне, которая, и на русском троне, осталась прусскою принцессою. Возмущение 14-го декабря 1825 года, с которым Николаю Павловичу пришлось управляться при самом восшествии на престол, сильно потрясло нервную систему его августейшей супруги.
Это нервное расстройство постоянно озабочивало государя; одного напоминания о нем было достаточно, чтобы остановить взрывы его гнева, или опрометчивые решения, когда (что с 1848 года нередко случалось) поведение прусского правительства возбуждало в нем неудовольствие.
Гомеопатический врач государыни, доктор Мандт, который лечил и государя (не всегда целесообразно, как полагали его коллеги) играл роль посредника между ним и прусским посланником.
Еще большую симпатию питал царь, к только что назначенному австрийскому послу, графу Менсдорфу-Пульи. Менсдорф особенно понравился ему за откровенное признание, что предпочел бы командовать кавалерийскою бригадою, где-нибудь в Кечкемете (венгерский городок), чем "разыгрывать роль посла в Петербурге", так как в политике ничего не смыслит.
По матери своей, Менсдорф приходился родственником многим членам владетельных домов, между прочим и супруге великого князя Константина Павловича, вследствие чего с ним обращались почти как с членом императорской фамилии; и двор, и общество рассыпались в предупредительных любезностях перед новым царским любимцем.
У женщин, которые все, как по команде, в него влюбились, он имел разве только одного соперника, - итальянского певца Марио, который в то время еще не потерял своего голоса и сводил с ума всех петербургских дам. Без заметных усилий, без мелких ухищрений "старой дипломатической школы", граф Менсдорф, одним своим спокойным прямодушием делал для Австрии "более, чем мог бы сделать, какой-либо старый, испытанный делец".
Другие публикации:
Сыны остзейские глядели на Россию, как английская аристократия на Индию (Из записок графа Карла-Фридриха Фицтума фон Экштедта)
Я очутился с глазу на глаз с наиболее внушавшим страх монархом (Из записок графа Карла-Фридриха Фицтума фон Экштедта)
Император Николай Павлович самодержец в полном смысле (Из записок графа Карла-Фридриха Фицтума фон Экштедта)