Глава ✓4
Начало
Продолжение
Мало кто вдумывается сейчас в сакральный смысл выражения "крепостные души".
Помещики были властны над своей собственностью в прямом и переносном смысле. Они искренне и истово верили, что владеют и телами, и душами своих крестьян. И распоряжались ими, как их душенька захочет. Женили и выдавали замуж, разлучали семьи, а то и просто лишали возможности создать семью.. И я уж молчу про банальное насилие...
Одни имена у девушек, один возраст, даже время одно. А какие разные судьбы..
Как бы ни тешили свои мечты о "попадантстве" современные писательницы, пока никто не дерзнул "попасть" в тело крепостной из имения барыни Салтыковой. Уж больно незавидная судьба была у её крепостных женского пола.
До сих пор точно не выяснено, сколько душ погубила помещица, сколько женщин изуродовала. Да и Дзен быстренько наложит "вето" на подобные страсти, отправив автора на скамейку штрафников. И сколько на Руси было таких Салтыковых мужеска и женска роду...
Сегодня вновь о Машеньке
Тише мышки сегодня перебирает Маша голыми пятками по наборному паркету, торопясь позвать у хозяйке дочку старшую. Хмурая барыня Евпраксия Алексеевна с самого утра, как привезли почту, не в духе. А как узнает новость барышня, Наталья Петровна, так и заголосит небось, а то и посудой кидаться начнёт. С неё станется!
Крутенького характера юная барышня - в маменьку. Третьего дня Глашке, подавшей слишком, по её мнению, горячую воду к умыванию, ошпарила тем кипятком пальцы. Маша самолично потом Глафире пальцы мазала гусиным жиром, да пеняла, что не проверила та воду.
На её место кухарка свою дочку мечтала поставить, да уж больно хорошо Глаша с волосами управляется - те у неё словно сами в кольца сворачиваются и на головке барышниной покойно укладываются. Вот и отомстила кухарка. Помог жир, даже волдырей не осталось. Зато теперь Глафира никому из дворни, крома Маши, не верит. И правильно делает!
Теперь Глаше осторожной надо быть вдвойне. А всё оттого, что в гости едет троюродный братец Петра Николаевича. Да не просто так, а с намерением!
Мечтает он жениться на Наталье Петровне, первой дочке господской, старшенькой, раскрасавице. Ни разу её не видел, да на приданое щедрое разлакомился. А как увидит светлое личико Натальи Петровны, так и вовсе упрётся.
То и господам ясно, да как дело повернётся, неведомо. Могут отказать, уж больно родство близкое, а могут и согласиться, коли сам из себя и с капиталом. Да всё это дело господское, а вот сенным девкам да горняшкам может туго прийтись. Всё от барыни зависит, как распорядится, так и станется.
Как распорядится? Кому выпадет горькая участь прислуживать да постель греть господскому гостю? Коли не приглянется с первого взгляда гость нежданный - так приставит лакея. А если с виду благородный господин, да молод, да собой пригож - так и девку отправит в горницу к нему. Как бы не Глашку! Она ведь девка ещё, да сохнет по кузнецову сыну...
Но все они - в воле барской. И не только воды гостю подать умыться-побриться, но и в ночи изведать, каков он по женской части: горяч ли, спокоен ли, не крутенького ли нраву. Оттого и поджимаются в испуге Машины пальчики да по позвоночнику мурашки бегут. Оттого и торопится она Глафиру предупредить до того, как к матушке-барыне её позовут.
Можно ведь и хворой прикинуться, травку нужную Маша знает, так пузо сведёт, что до знахарки отправят, а не в спальню к гостю нежданному.
И спрятаться не выйдет!
Чай подать - дело нелёгкое
Едва гость на пороге появился, как позвала его хозяюшка чаю откушать да новости последние о себе рассказать поподробнее. Господам беседа, а Маше - труд тяжкий. Это у вас в 21 веке чашки чайные на стол поставил, конфет в вазочку насыпал, а чайник на газу вскипит за три минуты.
В нашем 1809 году всё сложнее. И тяжелее.
Бисквитница эта - особая гордость барыни. Из самого Парижу ей привезли эту диковинку ещё во времена её собственного девичества. Для самых дорогих гостей из горки посудной её достают. Хитро она устроена, бисквиты в ней совсем не черствеют оттого, что заперта. Одно нажатие пальчиком, и она раскрывается, как цветок.
Пока Маша скатерть стелит, кухарка чайный поднос готовит. Маше его нести надо осторожно не только потому, что кипяток расплескать нельзя. Под чайником тем хитрым, бульоткой который кличут, огонь сам собой горит.
Льют туда спирт, что на винокурне господской гонят, да поджигают. вечером этот синий дьявольский огонь очень страшновато смотрится. А хозяева над Машиными страхами смеются и над тем, как её личико в синем том свете выглядит.
Несёт этот поднос Маша, а он тяжёлый, да чайник сам собой качается на этих рогульках. Того и гляди, ошпарит. Да она уже привычная, знает, как правильно рогульки на ребристый поднос поставить и так плавно шагает, как лебёдушка плывёт, тот и не качнётся даже.
Но это только чайник. А есть ещё вазочки серебряные да хрустальные с прибором фарфоровым, из Китая привезённым. Чашечки в нём такие тоненькие, что даже прозрачные. И расписаны цветами дивными.
Попотчуйся, гость дорогой!
Когда-то давно Маша разбила одну тарелочку из того сервиза. И до сих пор помнит, как болела спина после розог. Больно было - страсть просто! Да понимала Марья, что натворила, что виновата. И теперь этот сервиз никому не доверяла, сама расставляла на скатерти, любуясь дивными цветами заморскими, хризантемами.
И всё это великолепие Маша на столе расставляет под бдительным оком экономки. Ей ответ держать перед барыней за малейшую оплошность её подчинённых.
А из-под платка отслеживает взгляды жениха самозванного: оценит ли тонкость фарфора, богатство убранства, щедрость господскую. Не вспыхнут ли алчностью глаза, не дрогнут ли губы в ухмылке хищной. Вот в этот момент, когда лакеи вносят главное украшение - вазу серебряную с рыбой!
Дёрнулся глаз! Как есть дёрнулся. Не смог алчности своей скрыть, сверкнули глаза восхищением и жадностью. А Машенька как раз в этот момент на подставку сию торт воздушный водрузила.
Ох, недаром старались барыня, Евпраксия Алексеевна и Наталья Петровна, учили Машу, как руки поднять, да как двигаться. Рубашонка у Маши так натянулась на известных округлостях, что гость аж закашлялся. Сипло так, с отдышкой, нехорошо. А потом не столько чай прихлёбывал, сколько наливками да настойками баловался. И всё на Машину грудь поглядывал. Пышную да вольную, корсетами не стянутую, сарафаном узорчатым подчёркнутую.
Марья в это время прям напротив него стояла, за спиной Евпраксии Алексеевны, очи свои в пол потупив. И только кусочки барыне своей отрезала да на тарелочки подкладывала то, на что её пальчик указывал. За мужчинами лакеи стояли, свою работу исполняли. А на столах такое ароматное изобилие, что глаза разбегаются
Пироги на поду печёные и пряженые в масле (коли рецепты нужны, так я готова!) с творогом, курагой и изюмом, с абрикосами свежими, соком истекающими, с зайчатиной, с рисом шафранным, с белугой, крольчатиной и свининой мелко нарубленной, с грибами и селёдками. Калачи, ситники да саечки крупитчатые.
И так Маша хитро расставила пироги, что как ни потянись, куда ни укажи гость дорогой, так непременно на солёные пироги попадает. А каждому на Руси известно, что сладкое на столе - для гостей любимых, дорогих, а солёная - для нежданного гостя, нежеланного.
Тонко да звонко!
А как хохотали потом барыня с дочками, когда лакеи передавали потом в лицах, как отреагировал гневно батюшка, Пётр Николаевич, на просьбу прислать ему девку Марью той же ночью. Мол, рубашка у него в дороге прохудилась, починить надобно да прачке снести.
Как после такого афронту нетрезвого свататься?
А Марья за смелость свою да находчивость платок получила. Краасивыыый, с кистями. И разрешение к матушке в деревню сбегать, проведать. С гостинцами!
До земли поклонилась Маша барыне своей, убежала к матушке радостная, а в горнице девичьей ещё долго девицы Благодатские хохотали.