Продолжение "Записок" графа Михаила Дмитриевича Бутурлина
В Москве я экипировался заново у славившегося тогда военного портного Плещеева (в Газетном переулке) и в магазине офицерских вещей Живаго на Тверской. Для брюк специалистом слыл Гусев на Кисловке; но я не прибегнул к этому "гению".
Наш корпусный командир князь А. Г. Щербатов, штаб которого был в Москве, принял меня весьма ласково, когда я по долгу службы явился к нему в полной форме и стал во фрунт, и через Александра Дмитриевича Черткова передал мне, что желает "видеть меня у себя не как Павлогорадского юнкера, а как сына флорентийских его друзей".
Первые мои шаги в службе были успешны; впоследствии я сам все испортил, и даже в это краткое мое в Москве пребывание, я чуть-чуть не попался в прегадкую историю.
Сошёлся я еще в Орле с юнкером Елисаветградского гусарского полка (нашей же дивизии) Демидовым. Отправились мы однажды вдвоем позавтракать у "Яра" и немного кутнули; я мог много выдержать шампанского, но Демидов был гораздо слабее меня, и его порядочно разобрало.
Поехали мы оттуда кататься по городу, и на углу Сретенских ворот, Демидов мой, выскочив из саней, начал ни с того, ни с сего колотить (кажется, даже обнаженной саблей) какого-то господина, проезжавшего мимо нас или загородившего нам дорогу. Я выскочил, в свою очередь, остановить его, и при этом движении раскрылась штатская моя шинель, наброшенная из предосторожности на мундир (в то время юнкерам было запрещено ездить в экипажах).
То же самое случилось и с ним, и проходящие могли удостовериться, что драку эту завели на улице два переодетые и пьяные юнкера. Каким образом мы улизнули и скрылись от преследования, сам не понимаю; должно быть, что господин этот был из "робкого десятка" и сам удрал поскорее, или у нас был лихач-извозчик, и он нас спас. Дело могло пахнуть для нас солдатчиною.
Выезжая из Москвы в полк, я был задержан у Серпуховской заставы по причине не достававшей какой-то формальности в моем билете, и мне пришлось отправить на извозчике в комендантскую (в Кремль) нанятого мною в Москве итальянца Франческо Фустера (оставшегося в России в числе пленных 1812 года) для пополнения недостающего, а самому ждать почти до ночи его возвращения в душной караулке.
Впоследствии сослуживец мой, Матвей Иванович Долгов научил меня беспрепятственно проезжать через заставы в партикулярном платье под псевдонимом "студента Ложкина с дачи", чему способствовал почти одинаковый голубой околышек студенткой форменной фуражки и нашей Павлоградской.
С возвращением в полк начались служебные мои невзгоды. Перед моей поездкой в Москву, учреждена была у нас полковая юнкерская школа, для изучения нами гусиной шагистики, по пехотному образцу, сабельных приемов и рубки. Я был назначен вахмистром команды. Выходя от заутрени из полковой церкви под Светлый праздник, полковой адъютант Н. И. Бахметев напал за что-то на нашего юнкера Шепелева и сбил с него фуражку.
Находившийся при этом, другой наш юнкер, Андрей Семенович Раевский закричал мне: "Бутурлин, Бахметев оскорбляет Шепелева".
Чтобы понять всю силу подобного афронта, надо знать, что, в противность того, что существовало в пехотных полках, у нас, вне фронта, никакой субординации не было: юнкера были на ты с офицерами и никогда при встрече на улице перед офицерами (нашего полка) не становились во фронт.
Кровь хлынула мне в голову при этом известии. Я выбежал из церкви и вместе с Раевским (лихим и благородным малым, к тому ж и другом мне) принялись мы за Бахметева, и я, между прочим, прокричал ему, что он "не смеет-де трогать моего (т. е. моей команды) юнкера, и если Шепелев провинился в чем либо перед ним, ему следовало отнестись ко мне, как вахмистру, и уж мое будет дело поступить с моим подчинённым, как я знаю".
На это Бахметев приказал, помнится мне, "обоим молчать", при угрозе за наше неподчинение ему, офицеру. На это мы ему отвечали, что, "по неравенству с ним наших чинов, мы прекращаем на время дело это, но что когда наденем эполеты, тогда возобновим с ним разговор".
Не знаю, наверно, сам ли Бахметев пожаловался на нас полковнику, или донес ему о том по обязанности полковой гевальдигер (полицмейстер) Коханов, но вскоре полковник Пашков призвал Раевского и меня и объявил, что "за наш поступок с Н. И. Бахметевым он приговаривает нас, как нарушителей военной дисциплины, к службе рядовыми, с назначением впредь до нового его распоряжения на один день в караул, а на следующий день дневальными по конюшням", сиречь "очищать стойла от навоза".
Я в досаде сорвал с себя унтер-офицерские галуны, и мы оба отправились в свои эскадроны.
Раевский был в 5-м эскадроне, где командовал всеми любимый ротмистр Чихачевский, а я в 6-м, которым командовал поляк, ротмистр Турский. Вот как весело мы встретили и провели первый день Светлого праздника, в лето от воплощения 1828-ое!
На следующий день мы оба, как рядовые, поступили в состав караула на главную гауптвахту, в очередные часовые, по два часа у будки, три раза в сутки.
Настала дождливая погода и весенняя распутица; от столь несоразмерного с воспитанием нашим наказания оба мы заболели и отправились в больницу: это уж так водилось у нас. Почтенный дивизионный наш генерал барон Будберг, узнав о происшествии с нами, послал сказать Пашкову, что подобного рода наказания чересчур строги относительно юнкеров, вследствие чего, по выходе нашем из больницы, полковник потребовал обоих к себе и спросил:
"чувствуем ли мы всю нашу виновность", и на отрицательный наш ответ приказал было "идти нам обратно в свои эскадроны и продолжать рядовую службу по прежнему своему приговору". Не любо было нам идти тянуть опять солдатскую лямку; мы переглянулись, сделали снова налево кругом (так как после слов полковника мы пошли было к дверям) и на этот раз заявили ему, что, "стало быть, мы виноваты, если он счел нужным наказать нас".
Полу-уступка удалась, он смягчился и простил нас, взяв слово "не возобновлять никогда этой истории с Н. И. Бахметевым".
Я намекал на закваску гусарского удальства, проявлявшуюся кое-когда и в мое время. Вот что случилось в этом роде у нас в дивизии.
Полусумасшедший (трудно иначе назвать) командир Елисаветградского гусарского полка, полковник Рашевский (Александр Яковлевич), стоявший в Севске, после сильной пирушки отправился ночью с несколькими своими офицерами, все верхом, будто бы "на приступ тамошнего девичьего монастыря".
Можно себе представить, какую они подняли там тревогу. За этот "подвиг" полковник Рашевский поплатился однако же отдачей под суд, отобранием от него полка и чуть ли не был разжалован.
Около того же времени, несколько юнкеров, того же Елисаветградского полка, разъезжавшие верхом по большой дороге, вздумали остановить почту и открыть тюки, чтобы удостовериться, не было ли на имя их писем.
Всех более из-за этого пострадал хороший мой знакомый Демидов (причинивший мне столь много страха в Москве): он были разжалован, по военно-судной сентенции, в рядовые в Иркутский гусарский полк.
Льщу себя надеждою, что в чопорном обществе нынешних гусарских полков ничего подобного не может случиться. Это еще что! Надо было послушать рассказы старых "драбантов" о том, что творили гусары до 1812 года и даже позднее:
- как один полковой адъютант, тащил на походе целый переход, привязанного к хвосту своей верховой лошади одного исправника, действиями которого он был недоволен, или как
- стоя в Польше, окружили всем эскадроном бальный зал и пересекли всех панёнок за отказ танцевать с одними из их офицеров (пощадили, кажется, одну панёнку, протанцевавшую с тем офицером).
"Служба тогда была вольготная", как говорят крестьяне. Офицерской манежной езды не существовало; лошади были всевозможных шерстей, не исключая пегих, саврасых, буланых и соловых.
После весеннего кампамента (т. е. сбора всего полка) лошадей пускали в табуны на подножный корм, вплоть до зимы, а офицеры уезжали себе куда глаза глядят, и "след их остывал до следующей весны". Вот как жили не при Аскольде, а в Павлоградском полку при его командирах Бауере и Коханове "наши деды и отцы!".
Суровость наказаний нижних чинов была при мне поразительная: кто не служил тогда, тот не может оценить благодетельных в этом отношении мер ныне царствующего Императора (Александр II). Нельзя себе представить, как господа полковые и эскадронные командиры лупили фухтелями за маловажные проступки. Это было, по-моему, злейшее из всех телесных наказаний в гигиеническом отношении. Помнится мне, что 30 иди 40 ударов фухтелями было привычным делом у иных эскадронных командиров.
Упряжных лошадей у меня более не было: я их отдал за карточный долг и, к счастью, не пытался отыгрываться. Они впрочем почти не были мне нужны; но зато купил я у отъезжавшего генерал-майора Ф. П. Оффенберга великолепную кровную гнедую кобылу Нелли, высшей манежной езды, кажется, за 2500 р. асс. (деньги выданы были мне на эту покупку из главной нашей конторы сверх моего оклада).
В начале лета разнесся слух о войне с Турцией, и затем получено было повеление всему нашему 2-му корпусу выступать к юго-западной границе. Известие принято было нашей молодёжью громким "ура". Все мы, новички, мечтали отличиться; но помнится, что иные из храбрых ветеранов полка, каковых я еще застал, не разделяли, к удивлению моему, нашего восторга.
Старший эскадронный вахмистр наш, Корнелий Васильевич, выразился в разговоре со мною, что "лучше дурная стоянка, чем хороший поход", что даже весьма меня скандализировало.
Позднее я имел случай подметить характеристическую особенность нашего солдата, что тот самый, который при виде неприятельской колонны говорил: "гляди-ка, как нас расчешут", лез вперёд, когда начиналось дело.
Был и я в числе "охваченных энтузиазмом": мерещился мне "фантастический калейдоскоп", в котором я видел себя "совершающим какой-то подвиг, ворвавшимся в сечу, схватившим турецкое знамя, пожалуй и пушку, получившим рану (само собою разумеется, легкую), возвратившимся восвояси штабс-ротмистром c крестом на груди, предметом общего в Москве или Питере интереса, и пр. и пр".
"Суета сует"; но, как выразился незабвенный мой отец в письме к А. И. Оленину, "il faut de cela pour la jeunesses" (это нужно для молодежи).
В то самое время, как мы собирались выступать, граф Григорий Иванович Чернышев, проезжая чрез Орел в свое Тагино с тремя меньшими дочерьми (недавно пред тем состоялись свадьбы графинь Софьи и Елизаветы Григорьевн), просил полковника Пашкова отпустить меня на несколько дней к нему.
Выступив с полком церемониальным образом, при звуках трубачей и при неравнодушии, может быть, прощавшихся с нами зимних бальных подруг наших я с первого перехода поспешил в Тагино.
Чувства мои к прелестной графине Вере Григорьевне не охладевали; давно, однако же, подозревал я неосновательность надежд на ее взаимность, казавшихся возможными перед вступлением моим в полк; но казалось мне, что она с некоторого времени избегала оставаться наедине со мною.
Теперь предстояла мне разлука на неопределенный срок, сопряженная с неизвестностью того, что могло случиться со мной на войне, и я решил не уезжать, не узнав, положительно от нее самой, должен ли я отречься от всякой надежды, хотя бы и в отдаленной будущности.
Простившись, помнится мне, с вечера со всем семейством, когда утром, дорожная телега стояла уже у крыльца, а граф Григорий Иванович не выходил еще из своей половины, я направился в гостиную; там уже были обе старшие сестры. Излишним было бы излагать, что происходило во мне, когда я в последний раз подошел к графине Вере и умолял ее быть со мною откровенною.
Взволнованная и в слезах, она подала мне руки и сказала, что ценит вполне мою привязанность к ней, но что иначе, как на брата, и на любимого брата, она не может и никогда не будет смотреть на меня.
Отчетливо не помню, что затем произошло; но, кажется, что графиня Наталья, чтобы сократить эту тяжелую сцену, чуть ли ни выпихнула меня из комнаты.
Когда, по прошествии 10 лет, после рокового этого утра, я встретился с графиней Верой во Флоренции, она давно уже была матерью, а я отцом семейства!
Не досказано мною, что с первого времени проявления моих чувств к графине Вере, они замечены были матерью ее (Елизавета Петровна), которая не отказалась бы, вероятно, назвать зятем сына лучшего своего друга.
Имею повод так думать, потому, что она, заметив однажды грустное мое настроение, по выходе из комнаты своей дочери (с которой я перед тем разговаривал), выразилась так: "Что с тобою? Я не виновата, если, тебя принимают (или на тебя смотрят) не так, как ты бы желал".
Это был, впрочем, единственный, слышанный мною от нее намек; но я почти уверен, что, не будь она в состоянии, в котором находилась тогда и не умри так скоро, я был бы мужем графини Веры, и правдоподобно, что жизнь моя иначе бы сложилась. Но была ли бы она счастлива со мною - это вопрос.
Нежная и впечатлительная натура ее была склонна в то время к безграничному энтузиазму, была готова на всякое самопожертвование и вместе с тем недоверчива к самой себе. Сумел ли бы я сдерживать и направлять ее, не искавшую вдобавок быть повелительницей в супружеском ярме (она не скрывала того), а напротив, требовавшую точки опоры для самой себя? Думаю, что не сумел бы.
Я догнал свой полк под Рыльском.
Не близко от Орла до Придунайских княжеств. Кавалерия, для сбережения лошадей, идет, бывало, малыми переходами, не более 20 или 25 верст в день; идет два дня, а на третий дневка, затем три дня, и опять дневка, и так до конца похода. Через два с чем-то месяца по выступлении из Орла достигли в сентябре дунайских берегов.
Иные полковые дамы сопутствовали мужьям до турецкой границы, в том числе милейшая полковница наша Ольга Алексеевна со своими детьми. Она была ангелом-хранителем нашей братьи, юнкеров. Во время похода мы, юнкера, устроили по случаю ее именин театральное представление ("pièce de circonstance") в стихах моего сочинения (на французском, конечно, языке по слабости моей в родном), с "живой картиною" в заключение пьесы, представлявшею группу нас, актеров, около ее портрета.
Надо сказать, что портрет неразлучно сопутствовал Егору Ивановичу (Пашков) во всех походах и висел в его палатке или на квартире. Приятно отдать ему справедливость, что он был влюбленным мужем, вещь, впрочем, естественная, в отношении подобного ангела, и добавлю, что он был всегда отличным семьянином. Возвращаюсь к импровизированному спектаклю.
Актерами были Петр Александрович Хрущов (Хрущовых было в живых 6 братьев, Николай, Петр, Александр, Павел, Валериан и Григорий и 8 сестер, г-жи Нарышкина, Реткина, Козловская, графиня Дивьер, кн. Долгорукова, Перхурова, Замятнина и Любовь Александровна Черткова; между последней и Елисаветой Александровной Нарышкиной было около 30 лет разницы), А. С. Раевский, Д. И. Шепелев, Николай Евсюков и "аз пиита".
Костюмы и сцены готовились на дневках, также и репетиции. Представление состоялось в Белой Церкви, в обширной корчме; вместо кулис были с боков настоящие березки; ими любезно нас снабдил пап-эконом графини Браницкой, с которою я не искать возобновить знакомство.
Не помню, что было у нас в фоне, но чуть ли не намалеванный и вправду занавес. Спектакль удался, но не избегнул критики офицерской партии, не сторонников полковника Пашкова: смешным показалась в живой картине фигура аркадского пастушка в грациозной балетной позе, с преклоненным коленом, указывавшего рукою на портрет виновницы торжества.
Оно было точно аффектировано, но внушено мне классицизмом моего юношества и духом итальянской жеманной поэзии.
Во время стоянки в Бердичеве, товарищ мой Хрущов побился о заклад на бутылку шампанского, что "во время представления в тамошнем театре, где сидели в ложе Пашков с женою, он пройдет через всю сцену в полной форме с кивером на голове".
Пари было выиграно, но вслед за тем победитель посажен был под арест на конюшню, или поставлен часовым у полкового ящика (всегда, как известно, находящегося перед полковничьей квартирой), где он так усердно во всю ночь кричал "слушай", что не давал спать бедной Ольге Алексеевне.
Этими мерами, или "спешившемуся, пройти на марше целый переход с двумя, а иногда, тремя саблями, прицепленными к боку", ограничивалось наказание юнкеров в нашем полку, тогда как слышно было, что в иных кавалерийских полках закапывали юнкеров в навоз, чему я плохо верю; в пехотных полках ставили их на часы с двумя и тремя солдатскими ружьями на плечах.