Продолжение воспоминаний Ивана Михайловича Снегирёва
Мой прадедушка Иван Саввич Брыкин родился в Измайлове. Отец его, Савва Григорьевич был там подьячим приказной избы с 1712 года и продолжал свою службу до 1733 года; умер 60-ти лет, а его мать, Елизавета Варфоломеевна, на сотом году от рождения, в 1758 году, оставляя сына своего Ивана сиротою.
Они видели императоров Петра I и Петра II; императриц Анну Иоанновну и Елизавету Петровну, могли знать и слышать о многих событиях при дворе.
Иван Брыкин, начавший свое служение при отце своем, любил рассказывать переданное ему от родителей. Всего не припомнишь, что я слыхал от Ивана Саввича в своей молодости; но в памяти моей запечатлелись рассказы его, как Петр I пожаловал ему (или, кажется, отцу его) серебряный рублевик, примолвив: "Смотри же, береги, на орехах не пролакомь".
Этот царский рублевик хранил старец, как святыню, носил его в шелковом кошелечке на груди, с крестом, и заповедал похоронить себя с ним, что при мне исполнено. Имея твердую до глубокой старости память, вспоминал он потехи и пирушки Петра на лугах и в рощах Измайловских с любимцами; видел, как убил он дубинкой у дворцового крыльца одного придворного служителя, который не успел снять пред ним шапки.
Как Анна Иоанновна велела повесить пред окнами повара, который подал ей к блинам прогорклое масло. Когда эта Государыня гуляла по лугам с Бироном, мальчик Брыкин, в затрапезном халате, носил за нею кубчик с медом, а за пазухой у себя имел оловянный стакан.
Обернувшись к нему, она спросила его: "Дьячок что ли ты?". "Нет, ваше царское величество, сын вашего слуги".
Смышлёный и расторопный Иван Брыкин, выучась грамоте у сельского дьячка, поступил писарем в приказную избу и иногда прислуживал при дворе; потом был подьячим и смотрителем дворцов подмосковных. Во время моровой язвы, постигшей древнюю столицу, он сохранил Измайлово от губительной чумы, и за то в сенатском указе 1772 года назван "попечительным и усердным всемилостивейшей Государыне и прямым сыном отечества".
Строгое воздержание и юношеское целомудрие сохранили и укрепили его телесные и душевные силы до 100 лет. Лет сорока, он не знал вкуса ни в вине, ни в пиве и оставался отроком до женитьбы своей; с женой жил 30 лет и прижил с нею двух дочерей. Вдовство его было столь же целомудренно, как и юность и мужество.
Он был мужчина среднего роста, плотный, коренастый, статный, с выразительным лицом; словом, молодец "кровь с молоком"; но не он заглядывался на красавиц, а они на него; сердце его не было растленным и воображение испорченным, да и заповеди Господни он твердо помнил.
После женитьбы, уже вступив за сорок лет, Иван Саввич в приятельском обществе позволял себе подгулять дня два-три. Опорожнив стаканов 5 и даже 10 пуншу, несколько рюмок домашней наливки и не одну кружку пива, он никогда не бывал пьян и не шатался; но из строгого, молчаливого и серьёзного становился говорливым, веселым и шутливым.
У Ивана Саввича, дворовой его, Калина Кузмич, варил отличное пиво и завел пивоварню на дворе. Его пиво было пряное, тонкое, вкусное и здоровое, которое не густило крови, не действовало на голову, такое, как говорил шутя Иван Саввич: "Хлебнешь, упадешь; вскочишь, опять захочешь". У него этого русского напитка было три сорта: "дедушка", "батюшка", "сынок", по различию степеней его крепости.
Употребление его рекомендовали доктора больным; его выписывали в С.-Петербург ко двору и в другие города, даже в Пруссию. Хозяйство Ивана Саввича было прекрасно устроено без заморских затей; дом был, как полная чаша. А он, надобно заметить, хоть был и скупенек, но не отказывал в помощи бедному и доброму человеку.
К незваному обеду подавался кусок домашней ветчины, лапша, яишница-верещага или глазунья, индейка с солеными лимонами, утка с такими же сливами, свежий варенец, белоснежный творог с густыми сливками. Вместо фряжских вин и ликеров, подносил гостеприимный хозяин домашние многолетние наливки: малиновку, смородиновку, вишневку, рябиновку, розановку, в промежутках холодное со льда мартовское пиво и янтарный мед.
В приятельски оживленной беседе можно было услышать много любопытного, занимательного и поучительного; казалось, в ней соединялись опыты жизни с наукою о жизни. Обыкновенно, под конец беседы, при прощанье, старец наш вставал и посреди своей горенки затягивал басом псалом: "Господи, кто обитает в жилище Твоем"; некоторые из гостей подтягивали ему.
У Ивана Саввича не обходилось без посошка на дорожку, что немцы называют "johannistrunk".
Не имея в руках послужного списка Брыкина, я не могу сказать, за что именно он пожалован императором Павлом I в коллежские асессоры, или, как говорилось тогда, в майоры.
Комендантом в Москве был добрый немец Иван Христианович Гессе, точный блюститель военной дисциплины и наблюдатель за городскими заставами, где спрашивали тогда "об имени и звании въезжавших и выезжавших" и, кажется, записывали.
Этот комендант, ездивший всегда стоя в санях и дрожках, так обрусел, что не чуждался вина. Получив повестку "о своем производстве в майоры", Иван Саввич поехал в Москву для принятия присяги. После присяги заехал он к одному старому приятелю и порядочно подкутил с ним на радости.
Возвращаясь вечером в свое Измайлово, на вопрос караульного: "Кто едет?", отвечал: "Янька, золотые пуговки". Так назвался он, вероятно, потому, что при Екатерине II майоры носили золотые, т. е. золоченые пуговицы на мундире и золотые галуны.
Караульный остановил его, и новый майор должен был провести ночь в караульне. На другой день его представили при рапорте к коменданту.
Гессе, расспросив Брыкина, отпустил его восвояси; но наш майор остановил коменданта: "Что же ваше превосходительство, - сказал он, ничем не соблаговолили поздравить меня с высоким чином? Со вчерашнего поздравления голова трещит".
Подана была водка, и рюмка за рюмкой, судья с подсудимым "понатянулись на порядках"; потом один, навеселе, поскакал осматривать заставы, а другой поехал в свою Преображенскую заставу, где его пропустили уже без всякой остановки, хотя Иван Саввич и откликнулся на вопрос часового "Янькой с золотыми пуговками", потому что Гессе дал ему записку: "пропустить беспрепятственно Яньку с золотыми пуговками".
Домашним отдан был майором приказ величать его "ваше высокоблагородие", что сообщено и сельским жителям. Между тем неожиданно нагрянул на Москву роковой 1812 год. Но прежде чем передам воспоминания о незабвенном годе, коснусь знаменитого соседа нашего в Троицкой улице, митрополита Платона.
Под покровительством митрополита Платона сирота-родитель мой, крестник императрицы Елизаветы Петровны, был воспитан и до самой смерти его пользовался его расположением, нередко посещал его на Троицком подворье, в Троицкой лавре, Вифании и Черкизове, куда любил уединяться маститый архипастырь.
По близкому соседству нашему (потому что мы жили, как называется, забор об забор) Платон заходил иногда и в наш садик, где была калитка. С отцом моим и я иногда бывал у него и всякий раз получал то книгу, то просфору, то фрукты; однажды пожаловал он мне шелковый кошелек, сказав: "Он пустой, наполни его своим трудом". При начале моего ученья, владыка написал для меня своей рукой молитву, которая утратилась с другими драгоценностями нашими в 1812 году; остался только пустой кошелёк.
Твердо и живо помню, когда я вступал из бывшей академической гимназии в 1807 или 8 году студентом в московский университет, отец мой, профессор университета, привел меня на благословение к митрополиту Платону. В юношеской моей памяти врезались слова святителя о нашем доме у Троицы в Троицком.
"Там, еще мальчиком, я хаживал мимо этого места, где был деревянный домик одного купца, который странствовал с дочерью своей в Иерусалим и, сняв план с святого града, посвятил свой труд, время и иждивение на сооружение огромного креста с изображением Иерусалима и страстей Господних.
На дворе у нас этот крест стоял в высоком сарае, у коего, на столике, в деревянную чашечку, собирали подаяние на сооружение креста, и я клал по полушечке".
Крест поставлен был в соборе Сретенского монастыря у северной стены. Московское купечество предлагало начальству, в конце царствования Екатерины II, поставить на Лобном месте под шатром этот достопамятный крест; неизвестно, почему дело это не состоялось.
Но возвратимся к летам детства и юности Платона. Когда отец его, Георгий, был уже в Москве викарным священником при церкви Спаса во Спасской, Петр ходил оттуда пешком учиться в бурсу славяно-греко-латинской Академии с краюшкой чёрного хлеба за пазухой, составлявшей его обед.
О нем не столько заботился отец, не всегда воздержный от вина, сколько мать; ее любовь заменяла недостаток образования, так что она от скудного достатка покупала на площади книжки для сына, который не имел даже порядочной обуви и летней порой хаживал босиком в школу, и чуть не носил лаптей с портянками.
Так как красивый из себя, смышлёный, голосистый Петр по праздникам бойко читывал и стройно певал в Спасской церкви, то один из прихожан подарил ему коты с красной сафьяновой оторочкой, а другой дал поношенный бархатный камзол. "Я, говаривал Платон, радовался этому едва ли не более чем Андреевской ленте и, любуясь ими, дорогой спотыкался; в школу ходил босиком, а коты нес под мышкою, приближаясь же к Академии, надевал их на себя".
Прилежание и дарования скоро довели Петра до богословского класса. По заведенному в Академии порядку, он тогда, объясняя катехизис, успел привлечь к себе особенное внимание московских граждан, любивших посещать такие чтения и даже заслужил название "московского Златоуста".
В это время был архиепископом московским Амвросий, человек ученый, но строгий до жестокости, по своему холерическому темпераменту: у него плети и розги служили обыкновенными средствами для исправления подчиненных. Это поселило в духовенстве ненависть к нему, которая соединилась с народным подозрением его в еретичестве.
Неравнодушный к славе мальчика, "ничтожного" в его глазах, он потребовал к себе его тетради и, нашедши в них что-то, по своему мнению, предосудительное, хотел было высечь своего преемника при всех в Академической аудитории; но за Левшина сильно вступился ректор и доказал преосвященному неосновательность его осуждения.
Время проповедования своего в Академии Платон считал счастливейшим в своей жизни. Москвичи, любившие проповеди слова Божьего, сочувствовали юному проповеднику, восхищались им.
Родители Левшина еще были живы, как славный в свое время проповедник Гедеон Криновский узнал его и стал убеждать его принять иноческий чин; но мать противилась тому, склоняя его вступить в супружество; долго не благословляла его на этот подвиг, наконец, по любви своей к нему, уступила твердому его желанию и решимости.
Петр, уже под именем Платона, стал монахом Троицкой Лавры, помещицы более ста тысяч крестьян чудотворцевых. В новой для Платона сфере руководителем был Гедеон. Отличаясь ученостью и дарованиями, он любил роскошь. Тогда, по принятому обычаю, соборные старцы и настоятели носили бархатные и шёлковые рясы, исподнее платье с пряжками из серебра и золота, обувались в шелковые чулки.
У Гедеона были пряжки на башмаках бриллиантовые, как гласило предание, в 10000 р. Об архиепископе этом тогда носилась в народе поговорка: "Гедеон нажил миллион".
В Лавре одна половина монашествующих были москали, другая малороссияне. От этого составилось две партии, между собой враждебные, что обнаруживалось в разных столкновениях. Вот какой случай обнаружил перед набожной императрицей Елизаветой Петровной враждебное разделение в святой обители Сергиевой.
Архимандриту из Малороссии дано было знать, что Императрица прибудет туда на богомолье. Призвав к себе своих земляков, он сказал им: "Ее Императорское Величество изволит прибыть в святую нашу Лавру; а, как ей известно, что св. обитель благословлена богатством по молитвам преподобного отца нашего Сергия, и как она любит велелепие, то постарайтесь, братия, явиться пред лицом ее величества в лучших одеждах".
Москалям он присоветовал "представиться в худших одеждах, чтоб не обнаружить роскоши и показать смирение". Так и было сделано, как приказало. Императрица, заметив такое резкое различие, спросила у архимандрита: "Ведь Лавра всём изобилует; отчего же одни монахи одеты весьма прилично и хорошо, а другие худо, как нищие?".
"Оттого, Ваше Величество, что первые - малороссияне, люди трезвые, благоприличные, а другие - москали, люди невоздержные и нерадивые о себе".
В таком мнении Государыня оставалась до тех пор, пока не рассказала об этом любимому своему истопнику, с которым она привыкла говорить в свободные часы, а у этого истопника был монахом в монастыре брат его родной. Тот откровенно объяснил ей "проделку" настоятеля-малороссиянина.
Вот что было причиной, что не только в Троицкую Лавру, но и в Синод прегражден был доступ малороссиянам.
Уже Платон занимал значительную степень в Лавре, как приехала к нему любимая его мать. Радостно и трогательно было свидание почтительного сына с доброй матерью; он угощал ее всем, чем мог, подарил ей сто рублей, шелковую материю на платье. Старуха была в восхищении.
- Довольна ли, матушка, моими подарками? - спросил Платон.
- Что ты? Как не довольна?! Да у меня этого никогда и в жизни не бывало.
- Зачем же, матушка, не благословляла меня идти в монахи?
- Ведь я не знала, - простодушно отвечала старушка, - что ты меня будешь дарить такими дорогими подарками.
Так мне передавал преосвященный Евгений, слышавший это от самого митрополита Платона.
Будучи московским митрополитом, Платон езжал мимо окон нашего скромного домика в Троицком и всякий раз благословлял его. В торжественные дни он отправлялся на служение в золотой карете, пожалованной ему императором Павлом I и запряженной в шесть белых лошадей в шорах; пред ним шли скороходы, ехали вершники.
Около кареты бежал народ, чтобы поглядеть на святителя и принять его благословение. В этом экипаже однажды он приехал к президенту Академии Наук, ученой княгине Дашковой, этой "мужеподобной жене". Увидев его экипаж, она спросила:
- Преосвященный, вас возят шесть коней, Христос никогда не ездил в таком экипаже, а всегда ходил пеший?
- Так, - отвечал пастырь, - Христос ходил пешком, и за ним овцы следовали, а я их не догоню и на шестерне. Когда он, читая покаянный псалом, кадил предстоящих, при словах: "избави меня от кровей", обратился с каждением к Зубову...
Где служил Платон, там собиралось множество народа из всех сословий и, когда полиция не пускала простолюдинов в церковь и к благословению Платона, он с негодованием ревностного пастыря кричал на полицейских: "Что вы, волки, разгоняете моих овец?".
Как ревностный блюститель церковного благочиния, Платон не оставался равнодушным, если замечал во время богослужения какое либо бесчиние и беспорядок.
В Москве был главнокомандующим Беклешов, человек умный, справедливый, но вспыльчивый и имевший по делам службы столкновения с митрополитом. В один торжественный день он был у обедни в Успенском соборе. Платон говорил проповедь, во время которой Беклешов заговорился с каким-то приезжим из Петербурга генералом. Проповедник замолчал.
Когда главнокомандующему адъютант заметил об этом, тот прекратил разговор, и Платон спросил его: "Кончили ли вы, ваше высокопревосходительство? Тогда я стану продолжать мое слово". Случилось, при другом служении в соборе Платона, присутствовать Беклешеву.
Преосвященного в алтаре прогневал протодьякон каким-то проступком. Платон довольно громко выговаривал виноватому. Главнокомандующий воспользовался этим случаем и послал к преосвященному в алтарь своего адъютанта спросить: "Как его высокопревосходительство изволил услышать шум здесь, то приказал мне спросить ваше высокопреосвященство, не нужна ли вам полиция?".
- Полиция я здесь, - возразил Платон, - а он с полицией на площади.
Расскажу то, что слышал от моего отца, свидетеля событий. Платон шел служить в Чудов монастырь, где, при входе на стене висел большой образ Страшного Суда. На этот образ смотрела одна графиня. Увидев митрополита, она обратилась к нему с прошением благословения.
- Что это вы смотрите на образ Страшного Суда? - спросил митрополит.
- Смотрю, - отвечала, - как архиереи идут в ад.
- А вот, погляди-ка на это, - сказал владыка, указывая на адские мучения вольной женщины.