Феодосия глубоко вздохнула. Ей впервые подумалось, что скорее всего они и дальше жили, пусть и в невзгодах, зато в молитвах, да нежданно-негаданно появилась верная спутница, протопопа мать Мелания. Ох, как же узницы ей обрадовались! Ведь эта гостья принесла им послание от Авакуума, который сейчас находился в темнице в Пустозерске. Это послание стало для них словно дуновением свежего ветерка. На какой-то миг сестры даже перестали тосковать по светлому дню! Столько радости принесла эта записочка, что с трудом удалось прочитать при тусклом свете зажженной свечи.
«Аз протопоп и юзник о господе, — молю вы, другов моих сердечных, стойте и не унывайте о житии прежде бывшем. Вем, друг милой, Феодосья Прокопьевна: жена ты была боярская, Глеба Ивановича Морозова, вдова честная, в верху чина царева близ царицы. Дома твоего тебе служащих человек с триста; у тебя же было крестьян 800, имение в дому твоем на 200000, или на полтретья было. У тебя же всему сему был наследник, сын Иван Глебович Морозов. Другов и сродников в Москве множество много. Ездила к ним на колеснице, еже есть в карете драгой и устроенной мусиею и сребром и аргамаки многи 6 и 12 с гремячими чепьями. За тобою же слуг, рабов и рабынь грядущих 100 или 200, а иногда человек и 300, оберегая честь твою и здоровье...», — писал мятежник.
Ах, какими странными теперь эти слова боярыне показались, словно и не с нею это когда-то происходило. За столько времени мучений она запамятовала, как ей прежде сладко жилось. А вот прочитанное все в душе всколыхнули. И что интересное, боле всего захотелось в зеркало на себя посмотреть. За столько лет забыла, как лицо ее смотрится. А вот Аввакумушка оказывается помнит…
«Пред ними же лепота лица твоего сияла, яко древле во Израиле святые вдовы Июдифы, победившие Навходоносорова князя Олоферна, писел он торопливыми строчками, - и знаменита была в Москве пред человека, яко древняя Деворра во Израили, Есфирь, жена Артаксеркса. Молящу ти ся на молитве господу богу, слезы от очей твоих, яко бисерие драгое, схождаху. Из глубины сердца твоего воздыхания утробу твою терзаху, яко облацы воздух возмущаху. Глаголы же уст твоих, яко камение драгое, удивительны пред богом и человеки бываху. Персты же рук твоих тонкостны и действенные великий и меньший и средний в образ трех ипостасей; указательный же и великосредний в образ двух естеств божества и человечества Христова сложа, на чело возношаше, и на пуп снося, на обе раме полагаше и себя пометая на колену пред образом Христовым, прося отпуска грехов своих и всего мира. Очие же твои молниеносны держастася от суеты мира, токмо на нищих и убогих призирают…»
Оказывается все-все батюшка о ней знал, не единого дня из ее жизни не упустил. Воистину провидец, хотелось закричать в голос. Но промолчала, лишь страстно поцеловала дорогое послание и продолжала читать вполголоса.
«Нозе же твои дивно ступание имеют: до полуночи с Анною Амосовною, домчадицею своею, тайно бродила по темницам и по богадельням, милостыню от дома своего нося, деньги и ризы потребная комуждо неимущему довольно, овому рупь, а иному десять, а инда пятьдесят рублев и мешок сотной. Напоследок же сына своего, Ивана, принесе богу православия ради еже есть: скончался скоро отрок от великия печали, егда отступники с тобою разлучили. Ты же ни мало от подвига уклонися, ни усумнеся, но и паче простирашеся к обличению врагов креста Христова и разорителей догматов святыя церкве. Они же тя, яко зверие дикий, терзаху на пытке, руце твои и плоть рваху и сестру твою, княгиню Урусову, Евдокию Прокопьевну... также мучили на пытке…»
Боярыня так увлеклась чтением, что совершенно позабыла, где находится. Даже голос повысила, чем себя и выдала. Оказывается, тюремщики давно обратили внимание на странное оживление в темнице, заметили и странную тень, что возле крутилась. Кроме того, кто-то спешно сообщил — слышал незнакомый женский голос, который со стрельцами-охранниками беседовал.
Возможно, узницам вновь бы все с рук сошло. Местные искренне жалели мучениц и никак не могли понять за что страдают эти женщины. Да только не в этот раз все пошло иначе... Слухи о постоянном общении с внешним миром до государевых ушей дошли и он распорядился сыск учредить и отправил в Боровск верного ему человека. Приезд гостей из Москвы оказался неожиданным для всех — как узниц, так и их стражей и по времени совпал с полученным посланием.
В маленькое узкой дверце появились красные рожи знакомого по московским страданиям подъячих Павла Бессонова и Николая Кузьмищева, которого Марьюшка Данилова, не иначе, как «упырем» и «людоедом» не называла.
Кузьмищев остался на пороге, брезгливо сморщив нос, а вот его спутник, красномордое чудище в сопровождении стрельцов с фонарями в руках, вихрем ворвалось в темницу. Но как они не быстры были, а боярыня скорее оказалась. Успела спрятать бумагу за спиной. Если бы неосторожно пальцами не пошевелила, ничего бы не случилось…
А так услышал вурдалак этот тихий шелест и приказал немедленно отдать полученное от протопопа послание. И пока боярыня судорожно соображала откуда все прознал, как инокиня Иустиния совершила свой, о чем в тот момент никто не ведал, последний подвиг.
Женщина аки птица стремительно подлетела к Феодосии, вырвала из рук полученное послание, скомкала и засунула его себе в рот. Все произошло настолько быстро, что никто из присутствующих даже не сразу понял, что случилось. Когда оцепенение прошло, забрать послание оказалось поздно. Монахиня успела его проглотить, так что вороги теперь уже никогда не узнают, что там было начертано...
Предыдущая публикация по теме: Феодосия-Федора, часть 79
Начало по ссылке
Продолжение по теме