Мост совсем не прост
Наступила полночь.
Куранты пробумкали двенадцать ударов, и город затих – если, конечно, можно назвать тишиной едва слышный гул машин где-то вдали.
Романов резко свернул к какому-то мосту – бензин кончился.
И слава Богу.
Тело ныло от усталости, веки слипались. Он шлёпнулся головой на руль и провалился в короткий, освежающий сон. Потом откинулся на спинку кресла и снова отключился.
Глубоко за полночь его что-то выдернуло из сна. Он вскинул голову – и зажмурился. Луна висела прямо перед ним – ослепительная, как прожектор. Он размял затекшие руки, крякнул, распахнул дверь – и вывалился на холодный асфальт. Воздух был резким, как удар хлыста. Ночная прохлада окончательно его разбудила.
Небо.
Оно кишело звёздами. Густыми, яркими, как алмазная крошка на чёрном бархате. Поэт бы заплакал.
Налюбовавшись верхотурой, Романов обвёл взглядом окрестности. На фоне забрызганного светом города, впитавшего лунно-звёздное сияние, он увидел мост. Длинный, пустынный, растянувшийся между Печатниками и Люблино.
Одна его часть нависала над железнодорожными путями, другая – над строящимся автобаном. Мост был пуст и совершенно безлюден.
Только там... кто-то стоял.
Он помотал головой. Протёр глаза кулаками. Видение не исчезло. Одинокая фигурка украшала сооружение ровно посередине. И этой фигуркой была – она!
Мороз пробежал у него между лопатками. Он разглядел каждую деталь: одна рука её лежала на парапете, другая была спрятана в карман платья.
Она не шевелилась. Ветер яростно трепал её кудри, дыбил пышную гриву в такт порывам – то вправо, то влево. Но сама она казалась абсолютным истуканом. Это было очень поэтично и очень страшно.
Романов бесшумно закрыл дверцу машины, тренькнул пультом. И двинулся вперёд – крадучись, как хищник, готовящийся к прыжку. Под ногой хрустнула ветка – он замер, затаив дыхание.
Минута. Тишина. Снова шаг. Мозг, пытаясь унять бешеный стук сердца, услужливо отвлёк его от переизбытка норадреналина философскими образами: «Мост – это же не просто так. Это символ. Переход. Перемычка. Перекинутость от чего-то к чему-то. Нить между мирами. От мира того к миру этому. От смерти к жизни»
Шаги уже нельзя было скрыть, но фигурка не реагировала.
Он легко взлетел по длинной металлической лестнице. Быстро одолел половину слегка качающегося моста. И встал за её спиной. Ветер хлестнул его лицо её кучеряшками.
И внезапно на него остро пахнуло луговой травой, тёплым сеном, чем-то давно забытым…
«Добрая ночь!» – сказал Романов хрипло. Девочка вздрогнула и клацнула зубами. Мгновение – и он схватился за перила, замкнув её в кольцо своих рук.
… Марья не слышала его шагов – она была тантрически глубоко внутри себя, словно в трансе. Слёзы уже высохли, оставив после себя пустоту. Она прошептала все молитвы, какие знала, вспомнила бабушкину Псалтирь – замасленные страницы, дрожащий голос, тёплый свет лампадки. Перед глазами всплыл 90-й псалом, отгоняющий нечистую силу
– Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится…Говорит Господу: "Прибежище моё, и защита моя, Бог мой, на которого я уповаю..." – плачущим голосом повторяла Марья.
И ей стало легче. Страхи отвалились, словно фермы от космического корабля. В голове прояснилось, как после грозы, освободив поле для спокойных мыслей.
Она до краёв наполнилась благодатью и всё-всё вспомнила!
Кто она. Зачем здесь. Что должна сделать.
Теперь Марья деловито раздумывала, где бы ей найти работу, чтобы получить немного денег на транспорт и начать поиски бабушки.
К счастью, на ограждении моста она обнаружила приклеенный листок объявления о вакансиях разнорабочих, поваров и уборщиков на стройках столицы. И теперь оставалось дождаться утреннего прохожего с добрым лицом, попросить его набрать на своём телефоне нужный номер и попытаться наняться на работу.
Хриплый голос мужчины и горячее дыхание ей в темя насмерть перепугали Марью. У неё бешено заколотилось сердце, руки затряслись, ноги ослабели, под коленками затошнило, мышцы живота свело судорогой.
«Мне опять конец? – тоскливо подумала она. – Так быстро? Не буду прыгать вниз! А если садануть его? Сразу в два места – между глаз и в пах! Пока он корчится – бежать!"
– Я искал тебя весь день, – услышала она прямо в ухо.– Ты была на моём заводе. И сразу исчезла. Тебе нужна работа? – спросил он.
– Именно! – еле выдавила она шелестящим, как фольга, голосом.
– Есть хочешь? – спросил он.
– Да.
– Я предусмотрел это. Ты же вечно голодный зверь. Когда обедал в ресторане, поручил повару завернуть для тебя кое-что.
– С чего бы такая забота? – осмелев, проговорила она своим звучным альтом, так контрастирующим с её полудетским личиком.
– Ты стала колючей. А когда-то была вежливой.
Марья от изумления перестала бояться. Странные какие-то речи! Её с кем-то спутали? Или этот тип – её знакомый? Спустя двадцать пять лет? Но кто он?
И ей снова стало страшно и дурно.
– Боишься меня? – спросил он ласково.
Она повернула, наконец, голову в его сторону. И обомлела! Медленно подняла руку и потрогала своё горло, словно проверяя, в порядке ли дыхательные пути. Да, это был Романов собственной персоной.
Изменился, конечно. Стал совсем взрослым, лощёным, отполированным жизнью, как дорогой камень. Ничего не осталось от того долговязого мальчишки, что когда-то…. Но эти глаза, эти стальные лезвия! Это же её Романов, такой близкий и такой далёкий!
Она собралась с духом и выпалила:
– Мне что, расшаркаться перед тобой? Благодарностями осыпать? Ты ведь лишил меня всего! И жизни тоже!
Романов поперхнулся и стал откашливаться, словно подавился её словами.
– А сейчас что сделаешь? – плаксиво продолжила Марья. – Сбросишь с моста или отравишь едой?
Отвернулась. Слёзы – горячие, злые – жгли глаза.
Он убрал руки с перил и встал рядом. Проследил за её взглядом. Она смотрела в точку, где в столбе лунного свечения отчётливо виднелись купола и кресты Николо-Перервинского монастыря.
– Марья, я ничего не понимаю! – голос его раскололся. – Откуда ты взялась? Ты человек или кто? Призрак? Клон? Сгусток плазмы или какого-то космического вещества? Плод моей вины?
– Я человек! – крикнула она. – Щипала себя, острым сучком тыкала – аз есмь!
Он понизил голос и добавил в него проникновенно-благодушную нотку:
– Не бойся меня. Двадцать пять лет я носил тебя в себе. Тогда… я не понимал, что делал. Всё случилось по пьяни. Моя жизнь переломилась. Я жил в монастыре. Каялся, постился, молился. Но так и не простил себя.
Ответом ему было молчание. Завершив свою сбивчивую речь, Романов взглянул на неё. Тонкий абрис её профиля ничего не выражал.
Он сник. Наконец, она выдавила:
– Вроде какие-то другие меня в лесу зарыли.
– Головорезы отца. Я написал повинную в милицию. Отец её изъял, запер меня на Валдае. Я вены себе резал. Вот, глянь сама, глянь сюда, посмотри на запястье, пощупай рубцы! – он закатал рукав. – Правильно, тебе неинтересно. Я бился головой о стены так, что у меня с тех пор шумы в башке не прекращаются. Я любил тебя, Маруня, и люблю до сих пор.
Оба надолго затихли, придавленные воспоминаниями. Время близилось к утру. Стало холоднее. Он снял пиджак и бережно накинул ей на плечи. И она его не сбросила.
Пауза длилась и длилась. Наконец Марья повернулась к нему вполоборота и просительным тоном сказала:
– Бабушку бы найти. Она где-то в Раменках.
Он полез в карман брюк, достал смотрофон, потюкал по нему пальцем и показал ей выскочившие на экранчике адрес и телефон Серафимы Ильиничны. Торопливо сказал:
– Я купил ей квартиру в хорошем жилкомплексе, в зелёной охраняемой зоне. Там ламы гуляют. Всё ей о том случае рассказал. Она меня поняла и простила.
– Вот как? Бабушка всегда была философом! А сердце у неё выдержит, когда я заявлюсь, живая и невредимая? Желательно её подготовить. Объяснить то, чего я сама объяснить не могу.
– Возьму это на себя! Серафима Ильинична, может, как раз и знает ответ.
Она плотнее завернулась в пиджак и предложила:
– Романов, а давай походим, а то ноги замёрзли.
– Давай, – обрадовался он мирному течению общения.
Она тут же резво зашагала, но потом остановилась и замялась. Он даже испугался, что сейчас она побежит, а ноги у неё – чемпионские. Но Марья всего лишь спросила:
– Вот ещё что. Можешь показать место, где я лежу? Ну, мои косточки? Отпеть.
– Думаешь, я знаю? Сам пытался найти. Тех, кто твоё тело тогда увёз, давно нет в живых. И в каких лесах искать хоть примерно, парни никому не сказали, даже отцу. Я священника приглашал, мы ездили по ближним рощам, и он всюду отслужил заупокойные молебны и панихиды по тебе.
В это время тёмно-серые обои небосвода снизу отклеились, обнажив светлую полоску нарождающегося дня.
Прошумела первая утренняя электричка. Заработало метро, наземная станция которого находилась прямо под мостом.
Вскоре появился первый прохожий. Оба полуночника с любопытством уставились на высоченного парня с рюкзаком за плечами.
«Вот у кого я должна была попросить помощи. Наверное, такими были в Древней Руси былинные богатыри», – сказала себе Марья.
Это был статный, светловолосый гигант её возраста, в военных брюках, в берцах и в исполосованной молниями косухе.
Он почему-то замедлил шаг, проходя мимо продрогшей пары, и придирчиво оглядел Марью. В её груди что-то хлюпнуло и дёрнулось, словно парень всадил в неё рыболовный крючок и потянул к себе.
Но Романов тут же прикрыл её собой от пялившегося молодчика, и тот, потоптавшись немного на месте, ушагал своей пружинистой походкой, то и дело оглядываясь.
Она сверкнула вслед удалявшемуся верзиле глазами и подумала: «Боже правый, что меня ждёт? Защити и оборони меня, любимый Господи!»
Продолжение следует.
Подпишись, если мы на одной волне.
Жми.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская