СП-31 с вертолета Ми-2. Фото Владимира Волкова
Григорий Иоффе
В одной из недавних публикаций (4. Что мы ели в прошлом веке? За Полярным кругом | Григорий И. | Дзен) я рассказал о том, что едят моряки и полярники. Сегодня – еще один фрагмент из книги «25 дней в Ледовитом океане». Об ощущениях человека, оставшегося один на один с белым безмолвием. Чтобы их испытать, достаточно отойти на несколько сот метров от ледокола, с его теплыми каютами, вкусной едой, с сауной, бассейном и прочими благами цивилизации…
Пришло время оглядеться. Сегодня я один, не нужно отвлекаться на разговоры, о чем-то спорить, куда-то спешить. Где-то в стороне урчит вертолет, далеко-далеко, между черными силуэтами домиков, ползет трактор с санями, а кругом снег, небо и необъятная пустота между ними. Насквозь, до самого Северного полюса. И еще дальше. В такие минуты полного одиночества, не каждому выпадающие в жизни, в груди возникает тревожное чувство первобытного ужаса, будто ты последний человек на планете, и в голове проносятся какие-то бессвязные мысли, которые ни за что не придут на ум в повседневной суете, особенно в городской, и вдруг всё это вместе формируются в нечто конкретное, в некую простейшую, элементарную истину. Простейшую до глупости.
Дважды я испытал нечто подобное, когда, еще до Чукотки, работал на Колыме, в Ягодном. Как-то в выходной на редакционном уазике собрались за грибами. Отъехали от поселка километров на двадцать, пошли на сопку. Утро раннее, места незнакомые. Разбрелись со своими корзинками, кто куда. Иду, поднимаюсь по камням, меж которыми пробиваются то травы, то мхи; лиственницы на склонах все ниже и ниже, а заросли кедрового стланика все гуще и гуще. Туман, рваными хлопьями, наползает откуда-то сверху. Да это и не туман! Облака, обрывки облаков, блуждающие в поднебесной тайге. И вдруг, сквозь эту дырявую пелену, вижу камень — огромный, непонятно еще, каких размеров, с округлыми, как у булыжника, потрескавшимися, подбитыми мхом очертаниями. Он все ближе и ближе, манит и притягивает каким-то ужасным наваждением. Лучше бы уйти, и забыть. Но уже не забыть и не уйти. Не сразу. Не зря же он здесь стоит… Нет, скорее лежит. Покатые бока уходят высоко вверх, метра на три, четыре… Вспоминается Гром-камень под Медным всадником…
И вдоль, до огиба, я вдруг начинаю считать шаги, десять, пятнадцать, двадцать три, а что там, за поворотом, за густым обрывком туманного пара? Вдруг выйдет тебе навстречу здоровенный, подстать камню, медведь, или… или самый настоящий, в натуральную двухметровую величину снежный человек! И встаешь, как вкопанный, и ни шагу назад, и только случайный взгляд вверх, к тающим утренним туманам, к голубому небу, к взошедшему уже солнцу — вдруг, в какой-то миг, снимает оцепенение, и куда-то исчезает наваждение, и приходит ясность и трезвость ума, и грудь наполняется холодным и свежим дыханием. И никакого тумана: в прозрачном воздухе — только большущий камень перед глазами. Откуда, как он тут оказался, сколько лет лежит?
Обойти, посмотреть, забраться наверх. Нет, не забраться. Бока его, хоть и округлые, но высокие и крутые. А как бы хорошо было залезть и глянуть окрýг. И вдруг вспоминаешь, зачем пришел, и вот он, под камнем, в траве, первый красненький.
Колымские дали. Фото Анатолия Залешина
В другой раз, тогда работал с геологами, забрался на самый верх высокой-высокой сопки. Наверное, метров восемьсот. На плоскую вершину, где уже и мхи не растут, лишь камни осыпаются под ногами и, шурша, падают, сползают вниз, откуда пришел. Сбросил рюкзак, отдышался. Всё! Выше только небо и полуденное, жаркое, июльское солнце, и ветер, приятно обдувающий искусанные комарами лицо и руки. Как хорошо! Падая вниз, к зеленой поросли, ветер уносит с собой и навязчивую мошкару, и всю накопленную за долгие минуты подъема усталость. И вот он, простор. Простое, обыденное слово. Мы знаем, что такое простор. И вы знаете. А вы его видели? Простор — это бесконечность, когда взгляд уходит в такие дали, где все сливается в туманную дымку размывающегося горизонта. Вот первая гряда сопок, яркая, густо-зеленая. За ней вторая, темно-зеленая, потом — черная, за черной грядой — уже какая-то сизая, а за ней голубая, почти ускользающая. И какая простая мысль: там, на земле, внизу, взгляд постоянно имеет предел, обязательно во что-то упирается — в дома, в вещи, в деревья, в нагороженные нами заборы и стены. Можно прожить жизнь, и не увидеть простора, вот этой вселенской бесконечности времен и расстояний, когда взгляд твой, не отраженный очередным препятствием, уходит и не возвращается.
И вот теперь — стою один среди ледовой пустыни, без конца и края, на 20-градусном морозе, под бледно-голубым полярным небом, и нет в сотне метров ничего, кроме снега, и никакого вертолета над головой, в иллюминаторы которых вставляют свои объективы фотографы Вася Шумков и Вова Волков, а я — вовсе не я, советский журналист, а, скажем, рвущийся к полюсу на собачьей упряжке, вот они собачки, тявкают, рвутся в бой, Роберт Пири, а может быть — Георгий Седов, или — почетный член Петербургской Академии наук Фритьоф Нансен, чья идея создания в Северном Ледовитом океане дрейфующей научной станции была на практике воплощена полвека назад четверкой папанинцев…
У первой палатки
Об СП-31:
35 лет назад была открыта "СП-31". Последняя советская | Григорий И. | Дзен
Владимир Волков, друг и брат всех полярников | Григорий И. | Дзен