Москва напоила, накормила и спать уложила
...Марья за день выдохлась. Ноги подкашивались. Ей хотелось улечься на широкую, как тахта, парковую скамью и уснуть – и лучше навечно.
Одинокий подсолнушек в толпе
Паника охватила её. Ну зачем она тут? Всё кругом чужое. Людей – толпы, а не с кем словом перекинуться. Никому ничего не расскажешь. А попробуй – психичкой обзовут.
Бабушка, единственная на всём белом свете, обняла бы её и приголубила, но где её найти в этом нависающем над душой городе? А на скамейке спать – неприлично и негигиенично.
Целый день бродила она, словно сомнамбула, по улицам, проспектам, площадям, тупикам, мостам, задворкам и закоулкам. Налюбовалась современной архитектурой, модными одеждами, бегло изучила телефоны в руках прохожих. Она для себя их назвала смотрофонами.
Заходила в величественно-прекрасные храмы, уютные часовни и на монастырские подворья, где часто оказывалась единственной молельницей. Недоумённо спрашивала пространство: "Совсем оскудела в людях вера?".
Забредала на рынки, в магазины и лавки. Там, наоборот, было многолюдно и шумно.
На одной набережной её растрогало, как молодая мама сказала своей крошечной дочурке, потянувшейся сорвать одуванчик, чудом выросший у основания фонаря: "Не надо. Ему будет больно".
Она читала встречных, словно раскрытые книги с картинками. Перегрузилась. Доверху наполнилась новыми знаниями, обогатила лексикон интуитивно понятыми словами, нахваталась молодёжного сленга.
Её многое огорчило. Москвичи, за исключением совсем маленьких и пожилых, злоупотребляли матерщиной. Очень резало слух! У Марьи аж уши периодически закладывало. Масштаб бедствия – заражённости бесоязычием – ужаснул юную пришелицу.
Ей хотелось кричать: люди, ну перестаньте же! Грязными словами вы раните ангелов-хранителей, и они от вас отлетают. Матюги притянут к вам болезни и неприятности!
Прикопалась к парню
Кругом курили сиги, вэйпы и ашки напропалую. Она закипела и не выдержала – подкатила к какому-то долговязому старшекласснику в наброшенном на плечо рюкзаке. Ашка болталась у него в зубах.
– Слушай, пацан, можно вопрос?
Парень лениво приподнял взгляд, хмыкнул сквозь дым-пар:
– Ну?
– Если тебя кто-то начнёт мочить – будешь огрызаться?
– Ну, типа да. В чём прикол?
– То есть, в ход пойдёт всё: руки-ноги, зубы, ближайший кирпич? Асфальтную плитку вырвешь?
– Ну... у меня газовик есть, если чё.
Достал из кармана джинсов маленький баллончик, щёлкнул большим пальцем по корпусу. – Хватит?
– Круто!
Её рука стрелой указала на его грудь.
– А теперь сам себе врежь! Дай себе в бубен! Всей дурью! Ты ж прямо сейчас бьёшь по своим же лёгким и сердцу! Они тебе в ответ – ни-ни! Удрать не могут и ударить тоже. Травишь ты их этим ядом! Нормально, по-твоему? Честный бой, герой?
Парень завис, вытащил электронную сигарету, отшвырнул её и нерешительно потоптался на месте. Взгляд метнулся по сторонам, избегая Марью. Руки судорожно залезли в карманы худи. Плечи сгорбились. Без слов развернулся и быстро, спина – колесом, зашагал прочь.
Животы-витрины
Марья шла по тротуарам, впитывая город. «Москвичи... Да почти не изменились, – пронеслось у неё в голове. – С виду – неприступные крепости. Скалы!»
Лица вокруг были стянуты в суровые маски, взгляды уткнуты в асфальт или в экранчики смотрофонов. Каждый нёс свой груз: тревогу, усталость, гонку за выживание, мысли об ипотеках и подработках. Но Марья знала: под этой бронёй – море тепла и доброты, готовое перелиться через край.
И эти лица! Сколько изумительных, будто выточенных резцом мастеров – строгих, чистых линий, высоких скул, глубоких глаз. И рост! Она запрокидывала голову: мужчины, и юные, и седые, буквально вымахали под два метра, возвышаясь над толпой, как мачты.
Но вот что резало глаз и кололо сердце: девушки. Щеголяли в этих... странностях: тугих штанах-колготках, с голыми животами на всеобщее обозрение. Марьину руку так и тянуло – накинуть на каждую какую-нибудь приличную кофтёнку!
«Девчонки, родные, – кричало её сердце, – не выставляйте напоказ сакральное! Живот – это же домик для будущих деток! Теплохранилище! Его беречь надо от сквозняков и дурного глаза, а не на витрину выставлять!»
Всю долгую прогулку она, как заправский сыщик, высматривала юбки. Тщетно!
Молодухи и старшухи – сплошь да рядом! – блистали не столько красотой, сколько ядовитым макияжем: губы – раздутые силиконовые подушки, веки – синие и зелёные радуги, а волосы! Лиловые, кислотно-розовые, матово-синие. Многие одеты в мешковатые мужские балахоны и рваные джинсы!
Марья сжала губы, отвела взгляд. «Смотреть больше не могу, – решила она твердо, – сердце ноет. Не приведи Господь...»
К вечеру голова гудела не только от мыслей. Тяжёлый, маслянистый смог выхлопных газов, висевший в воздухе, бил в нос, липнул к горлу. Бесконечный рёв моторов, резкие выхлопы были словно плевки в лицо.
«А ведь решить-то можно! – вспыхнуло в ней вдруг. – Убрать все эти железные тарахтелки на колёсах! А дороги пусть станут большими движущимися лентами, эскалаторами! Запрыгнул с тротуара – и плывёшь себе!» Она улыбнулась: «Вон у Носова, в Незнайке, подсказка была! И в умных фантастических книжках!»
Москва в пастелях и цветах
И тут – как глоток свежего воздуха! Дворы. Знакомые с пелёнок закоулки, улочки – власти взяли да перелицевали! Москва расцвела, будто её вымыли и нарядили к празднику. Ни намёка на былую обшарпанность, ржавые гаражи и серую тоску.
Везде: буйство цветников – алые, золотые, синие ковры; изумрудные лужайки; альпийские горки с камушками, словно сошедшие с открыток; аккуратные палисадники у подъездов. И фасады! Ни одного унылого! Все – пастели: нежно-голубые, персиковые, мятные, лавандовые. «Похорошела Москва-матушка, – подумала Марья, – несказанно похорошела...» И на душе стало светлее.
Марья плыла сквозь людской муравейник – легкой поступью, словно касалась асфальта кончиками балетных туфелек. Спина – струна, шея – лебединый изгиб. И вокруг – словно ветер прошёл по полю: головы поворачивались ей вслед, как подсолнухи за солнцем.
Взгляды – цепкие, любопытные, недоумевающие – льнули к ней, к этому странному существу в потоке обыденности. Казалось, воздух вокруг неё трепетал. Невидимый эфир окутывал её, струился, искажая свет, как марево над раскалённой дорогой.
Вдруг из людского потока выпал седовласый мужчина профессорского вида, строгий, в очках в тонкой оправе. Он заглянул в её лицо с видом эксперта-искусствоведа, и сухие губы его сами собой выдавили с хрипловатым восторгом:
– Дитя моё! Да ты... сошла прямо с полотен великих мастеров! Боттичелли... Врубель...
Марья на миг замедлила ход. Она прочла, что у него намедни умерла любимая собака. А вслед преставилась и жена. Ласковый, чуть отстранённый луч улыбки – словно солнышко из-за туч – осветил её лицо. Марья послала бедолаге сигнал: ушедшим там – хорошо, а жизнь тут прекрасна.
Оттолкнулась, как на старте, и её фигурка, подхваченная невидимым течением, заскользила дальше, оставив профессороподобного человека стоять с открытым ртом и замершей в воздухе тростью.
Он видел, как за ней тянется шлейф взглядов и шёпотов, словно ветерок в поле после прохода кого-то нездешнего.
Солнце нырнуло за линию горизонта, и сразу же богатая цветовая гамма вокруг приняла сумрачный вид. Но бессчётные фонари и неоновые вывески тут же эту хмурую безотрадность прогнали, превратив город в празднично иллюминированный мир.
Утренний бутерброд давно исчерпал свой энергетический ресурс. Марья зверски проголодалась и изнывала от жажды. Она свернула к первому попавшемуся кафе, подошла к двери на кухню, заглянула туда и, заметив упитанного усача в белом колпаке, вежливо обратилась к нему:
– Добрый вечер. У меня нет денег, но я очень хочу есть и пить. Могу помыть посуду или подмести пол.
Усач понимающе кивнул, подошёл к плите, набрал в тарелку картофельного пюре, сверху опрокинул половник гуляша, дополнил композицию помидором и, налив в кружку чай, сказал с кавказским акцентом:
– Иди, девочка, в зал и поешь. У нас всё равно к закрытию лишняя еда остаётся.
Сердечно поблагодарив добряка, Марья отыскала свободный столик и быстро расправилась с ужином. Затем вышла в ночь. Чуть раньше она заприметила детскую площадку и возвышавшийся над кустами уютный теремок.
Ночь в избушке
Захватив пустую коробку, валявшуюся у входа в кафе, она прокралась к этой цитадели, взобралась по качающейся верёвочной лесенке и влезла внутрь домика. Там было защищённо от ветра и сухо. Отодрала липкую ленту от коробки и превратила картон в лежак – тёплый и гладенький. Свернулась калачиком, подложила под голову руку и мгновенно провалилась в молодой, глубокий и сладостный сон.
Проснулась она от яростного, на ливень похожего щебета птиц. Ещё немного повытягивалась на своём ложе, потом выползла на свет Божий. Было, по ощущениям, примерно шесть утра. Марья сообразила, что скоро явится дворник.
Ноги привели
Коробку она вернула на место и отправилась путешествовать дальше, пока не заметила толпу, направлявшуюся к воротам громадного кирпичного здания, обилием барельефов смахивавшего на помесь театра и музея. Вывеска гласила: «Литейно-механический завод».
С ней поравнялись две молодухи, оглядели её с ног до головы и спросили:
– Новенькая? Ты из какого цеха?
– Пока из никакого.
– Устраиваешься? Иди к нам в сортировку. У нас недобор.
– А куда идти? И какие документы нужны?
– Тебе охрана подскажет. Скажи, к Семёновне. И по документам у неё всё узнаешь.
Продолжение следует
Подпишись, если мы на одной волне.
Жми.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская