Начало большого пути
Романов стоял на верхней галерее, опоясывавшей громадный вестибюль головного предприятия его холдинга. Он зорко осматривал потоки работников, спешивших от проходных к своим цехам. Это зрелище всегда его будоражило. Горячей волной обдавала и затем долго грела мысль, что он силой своей воли дал тысячам кормильцев семей стабильный кусок хлеба и кучу поблажек сверху.
Святослав Владимирович... Само имя его звучало как удар шпагой по бархату. Он слыл мужчиной хоть куда – не просто так. Когда Романов входил в помещение, казалось, сам воздух испуганно цепенел. Видный. Сановитый. Словно высеченный из монолита. Порода сквозила в каждом жесте, отточенном как фехтовальный удар, в узком, как клинок, лице с горделивыми скулами, в идеальных пропорциях тела – поджарого, мускулистого. Он двигался со сдержанной мощью и грацией чистокровного ахалтекинского жеребца – с его сухим благородством линий и скрытой сталью в каждом шаге.
Он был рослым, подтянутым до струны. Ухоженным с безупречной, почти болезненной тщательностью. Дорогой костюм не сидел на нём – он лился по нему, как вторая кожа, подчёркивая каждую мышцу. Седина – не старила. Она была как иней на закалённой стали: лёгкой, серебряной изморозью припорошила жёсткие, безукоризненно уложенные волосы, щёточку усов над решительными губами и аккуратную, отточенную бородку.
Лицо – гладкое, свежее, загорелое, кричало о железной дисциплине ЗОЖника, о дорогущей органике и выверенных до микрона нутриентах на его столе. Здоровье так и пёрло от него – мощное, холодное, как глыба мрамора.
Вечная мерзлота в кратерах глаз
Но глаза... Вот где жила загадка и леденил восторг. Светлые. Слишком светлые – как мёрзлое озеро под февральским солнцем. Волчьи. Не просто цветом – а голодной, немигающей сосредоточенностью хищника, засёкшего цель. Снайперски острые – они, казалось, прошивали насквозь! Снимали мерку с души. И – парадокс – их будто подёрнуло лёгкой, зыбкой дымкой. Но эта дымка была ловушкой.
Смертные инстинктивно скользили взглядом мимо Романова, торопливо опускали глаза, не смея нырнуть в эту мутноватую гладь. А если бы кто осмелился? Если бы заглянул чуть глубже сквозь эту иллюзорную пелену? Наверняка отшатнулся бы, как от удара током, узрев там не дно, а бездонный колодец, где навеки застыл немой, первобытный ужас – древний, как сама тьма между звёзд. Но никто и никогда в глаза его не заглядывал.
Народ обожал босса. Трепетал перед ним. Благоговел! За его ум, железную волю, а главным образом за щедрость добрых дел, что рекой лились из его казны. Люди ловили его фирменную ледяную улыбку, кивали его мудрым словам... И старательно, свято обходили взглядом те самые два озерца застывшего ада в его безупречном лице.
Из безотчётного страха? Пожалуй. Но больше – из инстинктивного понимания: не буди лихо. Святослав Владимирович был слишком ценен, слишком прекрасен внешне, чтобы копаться в той вечной мерзлоте, что таилась за дымкой его глаз.
На днях Романову стукнуло сорок пять. Эту дату он не захотел отмечать, как и все прочие дни своего рождения. Подчинённым запретил напоминать ему о юбилее, а друзья сами из деликатности не решились докучать ему запретной темой.
Охота на жениха
Он всегда был в центре толпы – на шумных корпоративах, пьянящих свадьбах, напыщенных чествованиях передовиков и праздничных концертах. И каждый раз – один и тот же ритуал: томные взгляды самых ярких девушек, его ответная оценка, иногда – танец, редко – свидание.
Но стоило им сблизиться, как его интерес угасал, словно костёр, залитый ведром ледяной воды. Он не пытался раздуть его снова. Номер телефона не просил, свой не оставлял – зачем дарить пустые надежды?
Его мужское начало дремало глухим сном, как заколдованное. Дважды он заговаривал об этом с Аркадием Северцевым, своим давним другом, светилом интеграционной медицины. Тот хохотал, хлопал его по плечу и вещал:
– Владимирыч, да брось ты мудрить! Доверься одной из этих опытных чаровниц – она тебя за пару ночей на ноги поставит! Распробуешь – сам не заметишь, как втянешься. Годы идут, наследники нужны!
Но Романов упирался:
– Голова понимает, а душа молчит! Вижу, не слепой: сочная, всё при ней, но – не моя, понимаешь! Чужая! Не хочу насильно привязывать себя к той, кого не люблю, лишь из-за передачи генов. Жду свою царевишну.
Мысль о том, что какая-нибудь хищница возьмёт его в оборот, пугала его куда больше одиночества. Представлял, как она потом будет шантажировать его и смеяться в кулачок: "Ах, какой разборчивый кавалер! Да у него джойстик не работает!" – и этот шепоток пойдёт по всему городу…
Нет уж. Лучше пусть остаётся незыблемым его тихий холостяцкий мирок, где всё чётко, ясно и без неожиданностей.
Так он и стал избегать соблазнов – больше не смотрел в сторону роскошных красавиц, предпочитая танцевать с безопасными передовичками труда и замужними руководительницами подразделений. И потом всегда незаметно исчезал. Возвращался в свою уютную берлогу, где время размеренно отсчитывало свой неспешный ход.
Люди раскусили его настроение и, посмеиваясь, прозвали "нашим монашком".
...Прошлая ночь выдалась тревожной. Он ворочался, просыпался в поту, давился липким комом беспокойства, застрявшим в горле. К утру голова гудела, как после долгого перелёта, а в желудке свернулся каменный узел – даже кофе глотнуть не смог.
...Видимо, от недосыпа стена напротив него вдруг накренилась и стала ехать, как палуба во время шторма, а потолок медленно поплыл в сторону. В висках зажужжал ровный, назойливый гул, словно кто-то вставил электроды прямо в мозг.
Он размял пальцы, согревая их, провёл ими по лицу, помассировал виски, потёр переносицу. Нажал на пару-тройку точек на надбровных дугах и запястьях, чтобы устранить неполадок в организме. Старый приём перезапуска крови не подвёл.
– Соберись, бродяга! – прошипел себе сквозь зубы.
И сработало! Конструкции интерьера админкорпуса его холдинга, равно как и собственные его мысли, послушно встали на место.
Сердце в горле
Народ в основной своей массе уже прошагал внутрь, лишь запыхавшиеся одиночки бежали вдогонку.
Вот две молодухи торопливо процокали на каблучках, что-то лопоча друг другу. Широким шагом протопал мужик – повышенное самоуважение не позволяло ему выказывать прыть. А, это мастер из третьего цеха Михеич, муж кадровички Семёновны, мировой дед, степенный, уважаемый и особо ценный! Ещё пару человек припозднились. И всё! Стало тихо.
Романов потянулся, хрустнув позвонками, зевнул во всю ширь рта и уже собрался покинуть галерею, как вдруг...
Словно молния ударила прямо в грудь!
Он застыл, не в силах пошевелиться. Вертушка пропустила одинокую девушку – стройную, почти воздушную, неуверенно зашагавшую в сторону административного блока.
Охота на рыжую
Романов глазам своим не поверил! Сверху он хорошо различил и копну золотых кудряшек, и точёную фигурку в синем платье с лёгким ковыльным блеском, и даже те самые перламутровые туфельки на каблуках-казаках.
«Боже…» – горячая волна ударила в виски, сожгла горло, сдавила грудь.
– Вылитая она!
Ноги онемели, во рту пересохло, сердце заколотилось так яростно, что казалось – разорвёт рёбра. Он не мог двинуться. Только следил, заворожённый, как она скользила по огромному пустому холлу, затем нырнула в арочный проём, ведущий в коридор с кабинетами управленцев, а через короткое время вышла оттуда. Словно в замедленной съёмке, пересекла холл и растворилась за стеклянными дверями.
Только тогда он очнулся. Крикнул, словно каркнул:
– Найти её! Сейчас же!
Голос его сорвался и дрожал. Подчинённые, никогда не видевшие его таким, бросились исполнять. Романов приказал секретарям узнать, зачем и к кому приходила рыжая посетительница в синем платье. Доложили: в отдел кадров трудоустраиваться, но кабинет был закрыт, а девушка ждать не стала. Он велел немедленно догнать её и вернуть. Но девица как сквозь землю провалилась.
Романов отправился в свой кабинет, количеством дисплеев напоминавший салон звездолёта. Бросился на диван, полежал, пытаясь унять дрожь в теле. Затем вскочил, пометался по кабинету, повертелся на кресле, пошуршал бумагами, выпил воды и – взорвался!
Вызвал на ковёр кадровичек. Те примчались, полумёртвые от страха. Хотел было отыграться на этих курицах с опрокинутыми лицами, но потом передумал.
Они принялись лепетать, что опоздали единственный раз в жизни, а так всегда приходили за десять-пятнадцать минут до начала работы. А тут все вместе ездили за котом редкой породы для Семёновны, для чего взяли такси, ну и попали в пробку.
Романов не стал кричать на них. Зачем рушить реноме о себе как об исключительно уравновешенном руководителе? Орущим его никто никогда не видел, поэтому случился бы неприятный прецедент.
Он отправил перепуганных клуш на рабочие места, но велел без промедления предоставить ему контакты девушки, которая наверняка звонила им и договаривалась о визите. Найти любую зацепку.
Увы, зацепки не случилось – девушка пришла без предварительной записи. Охранники, как под гипнозом, беспрепятственно впустили её, да ещё и объяснили, как найти нужный кабинет. «Вот прямо в её духе», – невесело констатировал Романов.
Он постоял у окна, заложив руки за спину. Подбоченился, скрестил руки, затем сунул их в карманы брюк. На душе у него было паршиво. «Ну и чего я торможу? Она не могла раствориться в воздухе. Где-то неподалеку ошивается!»
Он недолго соображал, что делать. Вышел через служебный вход во внутренний двор, отпустил водителя, сел в свой премиумный автомобиль, закинул на крышу мигалку и, доверившись своей обострённой интуиции, поехал её искать.
Один из влиятельнейших людей страны, столп бюджетообразующей отрасли, эталон солидности вдруг превратился в одержимого.
Он колесил по городу, методично прочесывая каждый переулок, каждый двор – и людные площади, и глухие закоулки. Его взгляд цеплялся за каждый рыжий блик, за каждое синее пятнышко в толпе.
«Где ты?..»
– Денег у неё нет, иначе не пришла бы устраиваться на работу, – сквозь зубы пробормотал он, резко выруливая из пробки. – Значит, на своих двоих далеко не ушла. Сидит где-нибудь в парке или сквере, голодная, холодная, ревёт и думу горькую думает.
Он разослал людей по всем паркам, велел сфотографировать каждую рыжую в синем и срочно прислать снимки. Но ни одна из них не была ЕЮ.
– Может, это был… мираж?
Он схватился за телефон:
– Быстро прислать мне запись с камер!
И вот она – на экране.
Чёткий стоп-кадр.
Рыжие кудри.
Синее платье.
Лёгкая, почти воздушная походка.
— Марунечка…
Сердце сжалось так сильно, что он не смог вдохнуть.
Она была настоящей. Такая миленькая, хорошенькая, такая родная и любимая его Марьюшка!
Продолжение следует.
Подпишись, если мы на одной волне.
Жми.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская